Провал (СИ), стр. 30

— У меня был расчёт, а не надежда, — ответил Громов. — В этом и разница.

Её взгляд задержался на нём; в нём просочилось раздражение, перемешанное с неожиданным уважением.Она не стала спорить, -лишь кивнула и отложила разговор, сейчас он не имеет практического значения, поговорить об этом можно и позже.

Громов присел на корточки перед дроном, изучая его с тем же вниманием, с каким рассматривают трофей. Корпус был безупречен: -ни ржавчины, ни царапины, будто машина провела в резерве лишь несколько дней, а не столетия…

Плазменный резак теперь представлял собой тонкую прорезь в металле, без привычного свечения.

— Архон, — сказал он, не отрывая взгляда от дрона, — сколько их всего.

Пауза. Не техническая.

— Боевых единиц — сорок семь, — ответил Архон. — Класс «Игла» — тридцать два. Класс «Страж» — двенадцать. Класс «Тень» — три. Тяжёлых стационарных орудий — двенадцать.

Громов выпрямился и посмотрел в темноту коридора — там, судя по всему, в законсервированном молчании ждали ещё сорок шесть таких же машин. Все они могли рассечь человека без малейшего сопротивления, все управлялись тем же непредсказуемым инстинктивным контуром — он‑то и стал причиной смертельной угрозы минуту назад из‑за случайной наводки в энергосети.

— И все они на том же паразитном контуре, — сказал он, не как вопрос.

— Часть — да, — подтвердил Архон. — Риск повторной случайной активации существует, пока энергетический баланс базы остаётся нестабильным и перераспределяется между несвязанными системами непредсказуемым образом.

Громов молчал несколько секунд, укладывая новый факт в ту же сводку, которую вёл в голове с первого дня здесь, — актив и пассив, риск и ресурс, всё то, что раньше складывалось в оперативную обстановку перед докладом начальству, а теперь складывалось в план действий, за который отвечал только он сам.

— Носитель, — сказал Архон, слегка изменив привычный тон; в этом произношении Громов услышал настойчивость, которую у человека назвали бы упорством. — Ускорьте запуск реактора. Стабильный энергобаланс избавит от паразитных наводок в законсервированных системах. Текущая ситуация — не одиночный случай, а её симптом.

— Симптом чего именно? — спросил Громов. — Говори откровенно.

— Симптом того, что база находится в переходном состоянии без безопасного протокола ожидания, — пояснил Архон. — Каждый час нестабильного энергобаланса — это час, в течение которого может проснуться любой из этих боевых единиц. Отдельный инцидент маловероятен, но при длительном режиме за недели‑месяцы накопленная вероятность становится значительной, следовательно опасной.

Марина, молча выслушав их, сделала шаг ближе, продолжая разглядывать неподвижный корпус дрона все с тем же сочетанием настороженности и любопытства, каким наблюдают потенциально опасное животное в вольере на добычу.

— То есть, чем позже мы запустим реактор, — произнесла она, — тем выше шанс, что где‑то в этих коридорах проснётся ещё одна подобная штуковина.

— Именно так, — подтвердил Архон.

Громов посмотрел на неподвижный дрон ещё раз, затем на Марину, всё ещё бледную, но уже вернувшую себе ту собранность, с которой она вошла в этот зал несколько минут назад, и почувствовал, как в груди что-то плотно, окончательно укладывается на место — не страх, а ясность человека, только что получившего последний аргумент в пользу решения, которое он и так уже принял, она — человек, которого нельзя потерять.

— Тогда идём обратно, — сказал он. — У нас реактор ждёт.

Глава 15

Запуск

Дрон остался позади в оборонном секторе — темный, погашенный, будто мертвый, но с единственной зелёной точкой индикатора. Громов шёл к реакторному залу тем же шагом, каким возвращался бы с разведки, где вопросов было больше, чем ответов, но задача, ради которой он вышел, оставалась прежней.

Марина шла рядом, слегка отставая, всё ещё бледная после встречи с дроном, но сохраняла ту же собранность, которую Громов уже начинал воспринимать как её базовую реакцию на давление — не отсутствие страха, а умение отложить его туда, где он не мешает работе. За последние два часа она пережила смертельную угрозу и не потеряла ни грамма концентрации, необходимой для предстоящей задачи, требующей ещё большей точности.

— Вы в порядке для этого? — спросил он, останавливаясь у входа в зал реактора. Вопрос был далёк от праздного — это была оценка готовности напарника перед критической операцией, тот же самый вопрос, который он бы задал любому бойцу перед выходом, будь то первое задание или уже сотое.

— В порядке, — сказала она, в голосе не слышалось ни намёка на браваду, лишь простая констатация факта. — Адреналин от дрона уже прошёл; руки не дрожат, можете проверить, если не доверяете моим словам.

Он не стал проверять, потому что в её тоне слышалось, что попытка «проверки» оскорбит её сильнее, чем поможет ему убедиться в этом. Коротко кивнув, принимая её оценку собственного состояния за достаточную, он двинулся дальше.

— Позиции те же, — сказал он, останавливаясь у своего узла. — Архон, обновлённая вероятность успеха.

— Инцидент с дроном не затрагивает параметры реактора напрямую, — ответил Архон. — Вероятность успеха — шестьдесят семь процентов, с поправкой Соколовой — семьдесят четыре. Рекомендую начать процедуру немедленно, пока энергетический баланс не создал новых паразитных наводок.

Марина заняла свою позицию у контура теплоотвода, термощуп уже в руке, блокнот заткнут за пояс так, чтобы не мешал, если понадобятся обе руки свободными. Громов увидел, как она коротко выдохнула — не нервно, а тем контролируемым выдохом, каким спортсмен настраивается перед стартом, — и почувствовал что-то похожее на спокойствие, которого не ожидал в этот момент.

Он занял позицию у узла инициации, а затем, на мгновение, задержал взгляд на собственных руках — тех же, что двадцать минут назад держались раскрытыми перед плазменным резаком дрона, надеясь, что это сработает, а теперь готовились взять на себя ответственность за судьбу, как минимум, всей базы иным, не менее опасным способом, требующим не смелости, а точности.

— Готов, — крикнул он.

— Готова, — отозвалась она.

— Запускаю обратный отсчёт, — сказал Архон. — Десять секунд до начала критического окна. Носитель — узел инициации, первое движение — по моей команде. Соколова — фиксация теплового зонда на расчётной отметке; доклад об отклонениях — немедленно.

Громов приложил ладонь к узлу — к его гладкой, тёплой поверхности, от которой под кожей доносилась едва ощутимая вибрация, и успокоил себя тем способом, которым делал это перед каждым выходом: ровный вдох‑выдох, стабильный пульс, ум, сосредоточенный лишь на следующем шаге и ни единой мысли о том, что что-то может пойти не так.

— До начала осталось десять секунд, — произнёс Архон.

Взгляд Громова упал на Марину, а её глаза уже были прикованы к своему участку зонда. Поза была собрана, ноги слегка порознь для устойчивости, будто она готовилась к физическому действию, а не к простому наблюдению.

— Два. Один. Начали! — приказным тоном воскликнул Архон.

Он без промедления повернул узел на четверть оборота; сопротивление под ладонью стало ощутимым, что пришлось напрячься сильнее предполагаемого, как будто механизм проверял его решимость, и под пальцами внутри конструкции сдвинулось что‑то очень тяжелое, отдав низкий гул, который отразился от пола и прошёл через подошвы ботинок, поднимаясь все выше по всему телу.

Гул набирал силу волнами; каждая следующая была плотнее предыдущей, будто в недрах реактора просыпался организм, который слишком долго стоял без движения, и теперь стремился вновь обрести свой ритм, вновь ощутить вкус жизни. Громов не только слышал его ушами, но и чувствовал всем телом, стоя на холодном металлическом полу зала: вибрация поднималась от ступней, проходила сквозь колени и отдавалась в старых, давно заживших травмах позвоночника, настойчиво, как каждая серьёзная контузия, напоминала о себе за длительные годы службы.