Теневой Капитал (СИ), стр. 28

Наконец Старшая подняла ладонь.

— Хватит, — сказала она. Хрусталь звякнул. — Убей Аркадия Анатольевича. Или сними его формулы. Тогда мы дадим тебе армию против Расколотой Госпожи. Другого разговора не будет.

Пан Карел замолчал. А потом засмеялся.

Тихо, хрипло, без всякой театральщины. Смех у него вышел старческий, сухой, как шорох бумаги в архиве.

Тень за спиной не засмеялась. Она сидела неподвижно и смотрела на хозяина. И в смехе этом не было издёвки. Скорее грусть.

— Вы думаете, это осада? — спросил он тихо. — Вы правда думаете, что это война между академиками и вашим борделем?

Шамхат шевельнулась на пуфе. Эрранти оттолкнулась от колонны. Каруми замерла с табличкой в руке.

— Аркадий Анатольевич, — продолжил пан Карел, глядя только на Илтани, — сегодня в девять утра завтракал со мной. Буфет Литейного корпуса, второй этаж, у окна. Мы пили чай. Отличный, кстати, чай, я был приятно удивлён. Индийский, с бергамотом, и сушки к нему свежие. Старик очень интересно рассказывал про ряды Фурье. — Он помолчал. — И да. Это я посоветовал ему начертить параболы над вашей дачей.

Лицо Илтани потемнело.

Не изменилось, нет. Илтани никогда не меняла выражения. Просто вдруг стало темнее, будто на лицо упала тень от облака, хотя никаких облаков в зале не было. В жаровнях пригнулось пламя. Слуги у стены, едва отдышавшись, снова почувствовали, как им давит на плечи.

— Карета, — сказала Каруми очень ровным голосом. — Лошадь. Налобник. Подвеска.

— Сожалею о лошади, — кивнул пан Карел. — Правда. Я не знал, что это будете именно вы. Но вышло удачно, согласитесь. Вы стали сговорчивее.

Эрранти шагнула вперёд. Под перчатками вспыхнуло так, что на стенах заплясали оранжевые блики, а латекс на правой руке надулся пузырём.

— Эрранти, — сказала Илтани.

Только имя, ничего больше. Эрранти остановилась, будто налетела на стену. Свет под перчатками медленно погас… но не до конца.

— И Аркадий Анатольевич, — пан Карел, кажется, вообще не заметил, что только что был в одном шаге от превращения в пепел, — в благодарность за идею кое-что мне любезно передал.

Он запустил руку под пальто. И достал серую картонную папку.

Обычную, канцелярскую, какие продают в «Комусе» по сорок рублей. Перевязанную бечёвкой. Уголки затёрты, на обложке жирное пятно, будто папку однажды положили на бутерброд. Посередине чёрным маркером «ДЕЛО №», номер выведен от руки и потом исправлен. А в углу синий штамп, кривой, неровно пропечатанный: «Спецотдел учёта нетиповых граждан (СУНГ)».

Пан Карел бросил папку на столик. Она шлёпнулась плоско, некрасиво, сдвинула две золотые пластины. Никакого сияния, никакого запаха. Картон и бечёвка.

Но Эрранти почему-то стало холоднее, чем от свёртка из Нижнего ящика.

— Оставьте ваши сказки про Вавилон для туристов, — сказал пан Карел сухо. Чешский акцент вдруг пропал, голос стал ровным, канцелярским, как у следователя в третьем часу допроса. — Вы живёте в Москве, сударыни. Тут свои порядки. На вас лежит три нераскрытых трупа за гаражами в Чернопрудово, разорванный культист на ковре, которого вы, полагаю, даже не регистрировали, и нелегальный оборот запрещённых субстанций в особо крупном. Аркадий Анатольевич любезно готов принять ваши извинения, плюс возмещение ущерба и ремонт поврежденных зданий Промтеха. А он прекратит боевые действия. Хоть завтра.

Он помолчал.

— Если мы договоримся по поводу Расколотой Госпожи. Прямо сейчас. А если не договоримся, эта папка уйдёт в Главк.

Каруми протянула руку и взяла папку. Бечёвка развязалась легко. Каруми раскрыла картон.

Внутри всё было подшито аккуратно, скоросшивателем, по-бухгалтерски. Справки. Протоколы осмотра. Фотографии, распечатанные на дешёвом принтере: следы у их забора, тёмные, засохшие, кто-то обвёл их мелом и подписал стрелочкой. Фото кареты над крышами, снятое снизу, с балкона. Мутное, но различимое. Копия кадастровой выписки, в которой их особняк значился как «объект незавершённого строительства, назначение не установлено». Объяснительная какого-то садовода о «странных воплях на аккадском языке в 7:40 утра».

И чеки.

Узкие, бумажные, с выцветающей термопечатью. Каруми перелистнула, и браслеты на её руке звякнули, сбившись с ритма. Сверху чётко читалось: «ИП… Продукты 24». Табак «Полночь Вавилона», одна позиция. Хранение. Масло янтарное. Позиция без названия, только код. Кассир: Кротов Д.

Шамхат увидела фамилию через плечо сестры. Зрачки у неё дёрнулись, сузились в точку и снова расплылись.

— Откуда это у него? — спросила она, и голос впервые за вечер прозвучал без мурлыканья.

— У профессора много студентов, — пожал плечами пан Карел. — А у студентов много подработок. Москва не резиновая, пани, и потому очень тесная.

Каруми листала дальше. Медленно, страница за страницей. Губы её беззвучно двигались. Она считала. Эрранти поняла это по тому, как дёргался её левый глаз. Тот самый, левый, как у мытаря, которому подсунули свинец.

Пан Карел встал.

Он поднялся из кресла плавно, на одной ноте, поправил пальто и сделал шаг к трону. Потом ещё один. Тень поползла следом, вырастая, вытягиваясь, пока не нависла над Илтани до самого потолка, огромная, чёрная, с распростёртыми руками.

— Вы бессмертны, ваше величество, — сказал он тихо. — Вы старше этого города, старше всех трёх Римов, старше всех этих их Главков. Я знаю. И я уважаю. Но бетон в подвалах на Лубянке со времён Берии прекрасно помнит, как сбивать спесь даже с древних богов.

Из второго кармана он достал свёрнутый пергамент и перо. Развернул пергамент на столике, поверх золотых пластин. Обмакнул перо в крошечную чернильницу, вделанную прямо в набалдашник, в клюв соловья. Чернила оказались тёмно-красными.

— Подписывайте, ваше величество, — сказал он и протянул перо. — Чернила сохнут быстро.

Илтани не взяла перо. Она смотрела на пана Карела снизу вверх, впервые за много веков снизу вверх, и в зале стало так тихо, что слышно было, как шумно жуёт Экемми. Она опять начала жевать.

В голове у Эрранти, у Каруми, у Шамхат одновременно прозвучал голос. Чужой, ледяной, бесцветный, как пустая палата. Намтару соизволила высказаться:

«Он лжёт наполовину. Но наполовину он не лжёт».

Шамхат прикусила губу под платком. Каруми закрыла папку. Килили в арке чуть подалась вперёд, и под её тренчем снова толкнулось, сильнее, нетерпеливее.

А потом снаружи засвистело.

Это был не хлопок, как от меловой шрапнели, а скорее свист, длинный, нарастающий, такой, какой издаёт брошенный с огромной высоты рояль, если бы рояли умели свистеть. Звук шёл сверху и сбоку одновременно, по дуге. Эрранти услышала в нём что-то знакомое и поняла: парабола. Опять эта проклятая парабола, только теперь по ней летело что-то тяжёлое.

— Ложись! — заорала Эрранти и швырнула себя к Каруми, сгребая её вместе со стулом.

Витражи над галереей треснули. Сначала один, потом второй, по стеклу побежали белые линии, ровные, прямые, будто кто-то чертил на нём по линейке. Сквозь трещины в зал посыпалась меловая пыль, густая, удушливая, и посреди пыли засветились цифры.

Шамхат взвизгнула, совсем не по-царски, и нырнула под пуф. Носильщики Намтару накрыли её своими дымными телами. Экемми только плотнее закуталась в манто, и мех на нём вздыбился. Каруми из-под Эрранти кричала что-то про страховку и про витражи четырнадцатого века. Слуги просто легли на пол, и один из них, кажется, молился.

Свист нарастал. Особняк дрожал от фундамента до крыши. Люстры раскачивались, и мешковина на них расходилась по швам.

А Илтани сидела на троне и не двигалась.

Пан Карел стоял перед ней и тоже не двигался. Перо в его руке не дрогнуло. Красная капля висела на кончике и не падала. Мел оседал ему на плечи, на бобровый воротник, на монокль, и он даже не моргал. Тень за его спиной съёжилась, закрыла голову руками, затряслась. Сам пан смотрел на Старшую.