П.С.И.Х.0 Том 3 (СИ), стр. 10
[Со ста сорока семи наблюдений за испугом и первого верного вывода. Вывод весит больше наблюдений.]
— Уверен?
От ответа я отвлекся сам. Алена перегнулась через стол и положила руку поверх моей.
Ладонь у нее оказалась теплой. Небольшая, мягкая, с ухоженными пальцами и неброским маникюром. Браслет из вощеного шнура коснулся моей кожи.
А еще запах. Тот же, что у диорамы. Соль, мокрые камни, водоросли на солнце. Только теперь он доносился не откуда-то со стороны, а шел прямо от ее руки, и был ближе, чем когда-либо раньше.
По затылку прокатилась теплая волна, привычная, как звонок с урока.
[Перехожу на новый уровень. Уровень 7.]
Эмпатия: 35
Социальное взаимодействие: 51
Адаптация: 45
Очки Адекватности: 84
Уровень: 7
[Разблокировано воспоминание. Воспроизвожу.]
— Подожди, я…
Он не подождал. Он вообще никогда не ждет.
Запах моря остался. Все остальное — синие стены, айсберг на картине, теплая ладонь — погасло, будто выключенный монитор.
Море больше не пахло.
Оно просто было везде!
Палуба под ногами ходила ходуном, но я стоял на ней так же прочно, как на асфальте автобусной остановки.
Небольшая лодка, четверо на борту, а над головой парус. Белый, жесткий и гудящий от ветра, словно простыня на балконе. Я стоял на наветренном борту, уперевшись ногами, и держал… — конечно, я знал название — стаксель-шкот.
Веревка врезалась в ладони сквозь перчатки с обрезанными пальцами, соль сохла на губах, а брызги долетали до лица холодными шлепками, и каждый следующий нравился мне больше предыдущего.
— Рома, не спи! — орал с кормы Костян, наш рулевой. Он был старше всех и потому считал, что орать — часть его работы. — Шкот выбирай, парус полощет!
— Выбираю!
— Выбирай, а не трепись!
Я выбрал. Стаксель перестал хлопать, лег ровно, и лодка чуть прибавила. Я почувствовал это телом раньше, чем увидел по воде.
— Во-о-от. — Костян перестал орать на целую секунду. — Так и держи!
Впереди, метрах в тридцати, резала волны другая лодка. Синий корпус и белый парус с номером семь. Ее команду я знал. На время соревнований нас поселили в одном корпусе, и еще вчера ее капитан хвастался новым пером руля. Перо у них и правда оказалось новое, чтоб его!
— Костян, уходят! — Оля на гроте смотрела не на них, а на рябь впереди. — Порыв идет, слева! Видишь, темное пятно?
— Вижу.
— Так поворачивай!
— Рано.
— Костя-а-ан!
— Рано, говорю! К повороту!
Мы подобрались. Димон на баке скрючился под парусом, я перекинул шкот в другую руку, Оля привстала.
— Поворот!
Лодка легла на другой борт, парус с хлопком перекинулся над головой, а я, одним прыжком перелетев через кокпит на новый наветренный борт, чуть не влепился в Димона.
Веревка обожгла ладонь.
Волна плеснула через нос и окатила Олю до пояса. Она взвизгнула, но грот не отпустила.
Лодка задрала борт, и мы вчетвером повисли на нем, откренивая, как на тренировке.
— Пошла! — орал Костян. — Пошла-а-а, родная!
Лодка не просто шла — летела! Ветер пел в вантах на одной ноте, а вода проносилась мимо борта так близко, что я мог бы достать до нее пальцами. И я достал. Ладонь тут же обожгло холодом. Где-то далеко, за буями, торчали крыши и вышка спасательной станции, но они не имели никакого значения. Только парус, ветер и синяя лодка впереди нас.
Восторг! Чистый незамутненный восторг с легким привкусом соли и железа от прикушенной губы. Он разливался по всему телу, от макушки до пят, и делал его легким, как пушинка. Казалось, отпущу шкот — и улечу!
Но отпускать нельзя.
— Тридцать метров! — кричал Димон с бака. — Двадцать пять! Двадцать!
— Не ори, я вижу!
Мы догоняли. Финишный буй, оранжевый и толстый, покачивался прямо по курсу, и семерка грозилась прийти к нему первой.
Пятнадцать метров.
Двенадцать.
Десять.
А дальше — все. Разрыв замер и не сокращался ни на сантиметр, сколько бы Костян ни давил на румпель, а Оля — на грот.
— Все. — в отчаянии проскрежетал Димон. — Не успеваем. Вторые…
— Не все! — не собирался сдаваться я.
— Ром, ну видно же…
— Не все, я сказал!
Вторые. Второй кубок, вторая грамота, вторая фотография у стенда. Глупые, бессмысленные слова про участие, а не победу. Не бывает вторых и третьих мест. Есть только победители и проигравшие!
Я смотрел на синий корпус впереди, на финишный буй, и внутри меня все трепетало и сжималось.
Нужно было что-то сделать. Хоть что-нибудь. Все равно что!
И я решился.
Руку я поднял не думая. Просто вытянул ее в сторону нашего паруса, ладонью вперед, будто требуя кого-то остановиться.
Но я не требовал. Я звал. Звал ветер.
И ветер ответил!
Сплошной мощный поток, плотный и ровный, будто его выдули из большой трубы, ударил в наш парус. Ткань выгнулась дугой, ванты застонали, лодка легла на борт так, что вода захлестнула палубу, и мы рванули вперед.
Костян заорал что-то нечленораздельное. Оля упала на спину и захохотала, лежа в воде. Димон вцепился в мачту.
Синий корпус остался справа. Потом сзади.
Буй пронесся мимо борта на расстоянии вытянутой руки.
И вот мы первые!
Дальше воспоминание немного смазалось, потому что орали все. Костян прыгал на корме и колотил меня по плечам. Оля целовала мокрую мачту. Димон от избытка чувств шагнул за борт и вынырнул с воплем, что вода ледяная, а мы вытаскивали его втроем и ржали так, что чуть не перевернулись уже у финиша. Синяя лодка поравнялась с нами, и с нее кричали что-то отнюдь не поздравительное, но мне было все равно. Настолько все равно, что я даже не запомнил, что именно они кричали.
А потом мы подошли к причалу.
Там нас ждали двое. Один в черном пиджаке, другой в белом. Без спасжилетов. И смотрели они только на меня. Потому что ветра такой плотности в природе не бывает. Не бывает и все. Я это знал. Они это знали. Вся бухта это видела, просто не все понимали, что именно им довелось лицезреть.
Черный пиджак мигнул, и под ним проступило то, что я видел уже не в первый раз: красноватая кожа и загнутые назад рога. Белый мигнул синим. Рогов — четыре. Хвост он прятал за спиной, как дневник с двойкой.
Я не испугался. Обычные асур и дэв. Ну, подойдут. Ну, спросят.
— Твоя работа? — уточнил дэв, когда я выбрался на доски. Голос у него оказался скучный, словно у контролера в автобусе.
— Моя. — сознался я.
— Первый раз?
— Первый.
— Значит, предупреждение. — он что-то черкнул в блокнотике. — И письмо в школу. Кто у тебя куратор?
Я назвал. Он записал. Асур за его спиной зевнул.
— Во второй раз разговор будет другой. — бросил дэв. — Понял?
— Понял.
— Иди.
Я пошел.
Ну, письмо. Ну, беседа с куратором. Ну, испорченный вечер. Главное, что мы победили! Этого никакое письмо не отменит. Ну и нарушать больше нельзя. Не то Забвение.
За спиной хлопал на ветру парус. Пахло морем.
Пахло морем.
Только парус больше не хлопал. Хлопала дверь кафе, провожая пивную компанию, исчезавшую в хмурой питерской осени. А на моей руке по-прежнему лежала чужая ладонь. Теплая. По моей просьбе Психо вновь обошелся без лишних спецэффектов, и воспоминание уложилось от силы в пару секунд.
Алена посмотрела на меня. Потом на руку. Потом снова на меня, и брови у нее поднялись, а губы сжались в тонкую полоску.
— Ой. — она стремительным движением отдернула ладонь, будто от горячего. — Извини. Я… не подумала. Извини, пожалуйста.
За что именно она извинялась, я не понял. Не думала же она, что сделала мне больно?
— За что? — все-таки спросил я.
