Система Распутина. Том 2 (СИ), стр. 5
«Ну конечно, булочка. На самом интересном месте. У тебя сценарист со стажем сериала про больницу?»
Костя молча вытащил свой телефон, включил раздачу и в два щелчка перевёл на неё компьютер. Я набрал снова. Гудок. Второй. На пятом исполнитель появился — уже без очков и с кружкой в руке.
— Вы вне очереди, — сухо сказал он.
— Я вне времени, — ответил я. — У меня до четырёх.
Он посмотрел на меня поверх кружки, вздохнул и вернул очки на нос. Глаза у него шли по строкам медленно, слева направо. Костя замер у меня за плечом — в пустом баре я слышал его дыхание.
— Посмотрите на даты, — сказал я. — Тёзка умер раньше, чем мне выдали паспорт.
Пауза.
— Раньше выдачи… — исполнитель постучал ручкой по столу, два коротких удара. — Покойник паспорт получить не мог. Значит, документ выдан живому человеку, и человек это не тёзка. Расхождение прямое. Сверку признаю полной.
Костя у меня за спиной выдохнул так громко, что исполнитель покосился в камеру.
Неделю я доказывал, что жив, — свидетелями, свадьбой, вареньем Валентины Петровны. А хватило двух дат, поставленных рядом.
Исполнитель уже тянулся закрыть выписку, но задержался на последней строке.
— Любопытно, — сказал он скорее себе, чем мне. — Сопоставление внесено вручную. Не автоматически, как обычно, а отдельным запросом. И дата запроса… прошлый понедельник.
Прошлый понедельник. Тёзка давно лежал в реестре, а связать его со мной кому-то понадобилось именно тогда, когда бармен из «Паруса» начал мешать не тем людям.
— Чьим запросом? — спросил я.
— Это не предмет сверки, — отрезал исполнитель. Помолчал и добавил уже другим, почти человеческим тоном: — Но на вашем месте я бы этот вопрос задал. Потом. Когда будете живы.
Меня похоронили не по ошибке. По заявке.
Исполнитель тем временем перешёл к делу:
— Дальше — личное подтверждение. Вы лично, паспорт в кадре, подпись тем же каналом. Тринадцать сорок пять, теперь окончательно.
— Почему не сейчас?
— По графику дежурного исполнения. Ближайшее окно — тринадцать сорок пять.
Спорить с графиком дежурного исполнения — всё равно что спорить с погодой. На экране высветился текст ответственности: ровные абзацы и поле для подписи внизу. Я прочёл его до конца. Подписывать предстояло в окне.
— Тогда записываю, что должно быть в вашем ответе, — сказал я. — Два критерия. Первое: меня отвязали от тёзки. Второе: мой паспорт действителен.
— Оба проверяются после подтверждения, — кивнул исполнитель, и связь закрылась.
Телефон зазвонил почти сразу, с незнакомого номера. Сначала молчание, потом дыхание и голос — низкий, придавленный, будто говорили в сложенные ладони.
— Отзовите обращение, и к вечеру ваш вопрос закроют. Быстро и тихо.
Тон привычного переговорщика. Человек в сером обещал мне в четверг то же самое, тем же почерком. На язык полезла колкость из эфирного арсенала — и угасла.
Навык «Иммунитет к провокациям»: импульс ответной личной колкости погашен.
— Что именно вы сделаете до моего отзыва? И как я это проверю?
— Гарантии в таких делах дают после. — Голос помолчал. — И подумайте вот о чём. В час у вас гости. В тринадцать сорок пять вы выйдете. Полный зал людей — и ни одного хозяина. Нехорошо оставлять гостей одних.
У меня похолодели пальцы на телефоне. Про час знало полгорода — спасибо Костиному чату и приличному мужчине в сером пальто. Но про тринадцать сорок пять знали трое: я, Костя и канцелярия, где лежало моё обращение. Та самая, где кто-то в прошлый понедельник вручную положил меня в одну строку с покойником.
У них там были уши. И они надеялись, что на собственных поминках я выберу гостей, а не окно.
— За гостями есть кому присмотреть, — сказал я. — А обращение остаётся в работе.
И отключился первым. Руки дрожали чуть сильнее, чем хотелось бы.
— Кто звонил? — спросил Костя.
— Предлагали короткую дорогу.
— И что ты?
— Сказал, что длинную я уже оплатил. — Я повернулся к нему. — Костя, просьба. Пока я за дверью, смотри не только в кадр, но и на вход. Мужчина в сером пальто — сразу мне.
Костя поднял на меня глаза, и весёлый монтажёр из них куда-то исчез.
— Понял, командир. Дверь тоже в кадре.
Осталось: 4 часа.
За пять минут до часа я встал у входа в зал. Подходили первые гости: постоянники «Паруса», знакомые по сменам и свадьбам. Валентина Петровна несла листок с речью двумя пальцами, как бокал за ножку.
— Димочка, я уложилась! Сказали две минуты — у меня ровно две!
— Вы в программе, Валентина Петровна. Проходите.
На пороге она придержала меня за рукав и заговорщицки шепнула:
— Того, в сером, пока нет. Я смотрю.
И поплыла в зал с видом человека, которому наконец поручили серьёзное дело.
— Партия готова, — доложила Ольга от станции. — Стаканы по списку, все на подносах. Жду первого тоста.
Костя у монитора поднял большой палец: камера готова. Зал наполнялся голосами.
Все ждали ведущего. А ведущему в тринадцать сорок пять предстояло выйти за дверь и доказать, что он не покойник. Чьи это сегодня поминки, я и сам уже не был уверен.
Я шагнул к залу с микрофоном в руке и взял себе первое слово…
Глава 3
Костина отбивка ударила из колонок, и гул зала послушно сел — остались звон стекла да шорох стульев. Я встал перед залом с микрофоном в руке. На меня смотрели завсегдатаи «Паруса», лица со смен и со свадеб — все, кого я полчаса назад встречал у двери.
— Справку покойник принесёт лично.
Секунда тишины, смешок, хлопки с ближнего стола. Фраза легла ровно так, как мы с Костей репетировали утром.
— Здоровья присутствующим и спасибо, что пришли. Остальное скажет программа.
Тридцать секунд, как обещал. Организатор режет себя первым.
Двадцать лет я вёл чужие праздники: юбилеи, свадьбы, один раз — развод, заказчица платила наличными и плакала от счастья. Собственные поминки случились впервые. На первых, в Останкине, меня даже не пригласили к микрофону.
— Как в аптеке, командир! — Костя показал из-за монитора кулак.
Угроза стирания личности.
Осталось: 3 часа.
«Обратный отсчёт на собственных поминках, булочка. Юмор у тебя таксометровый: считает и молчит».
— Дима, сядь.
Валентина Петровна уже стояла, отодвинув стул коленом, и держала листок с речью двумя пальцами, как пробирку.
— Дай людям о тебе хорошее сказать.
— Сяду — кто вести будет? У вас сегодня один покойник, а у меня ещё и программа.
Постоянники засмеялись. Соседка не села.
— На поминках про человека говорят люди, а человек слушает, — она качнула листком в сторону стойки. — Посторонись, милый. Люди при тебе стесняются.
— При мне стесняются меньше всех. Профессия такая.
Я мог отдать ей микрофон. Зал ждал именно этого: про тебя говорят хорошее, ты молча киваешь. Только через сорок минут мне предстояло выйти из этой программы, и вернуться в неё я хотел хозяином, а не покойником, о котором всё уже сказали.
— Вашу речь, Валентина Петровна, переиграем. Отвечу вопросом на вопрос: чего вы ждёте от живого соседа?
Она моргнула, опустила листок до пояса и ответила честно, как на приёме у врача:
— Перец чтоб всегда был. А то в пятницу крышку еле открыли.
— Заколдованная. Сами же учили: откроешь — значит, ты и есть тот самый Дима.
— Учила. Ты открыл — подтверждено, — она обвела листком ряды. — Слышите, люди? Сосед настоящий, крышка свидетель.
Зал грохнул.
— А если крышка опять заколдуется?
— Тогда зовите. Допуск у меня с пятницы, пожизненный, — я поднял руку к залу. — Пожелание принято к исполнению: похлопаем будущим поставкам перца в соседнюю квартиру.
