Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 59
Тишина сделалась звонкой.
— Жеребец каурый, — сказал вдруг Савелий Кузьмич. Сказал сам себе, негромко, но услышали все. — А я-то голову ломал, чей жеребец у ольх топчется. Думал, проезжие…
— Конь застоялся! — Мещерский даже не моргнул. — Пасётся где привык, скотина же. Это теперь что, коня моего судить будем? Государь, да что ж это…
— Коня не будем. — Я шагнул ближе. — Пойдём дальше. Ты на Совете лист взял, своею рукой. По листу за тобой — скупка солода и ячменя, весь хлебный корень нашего дела. Срок идёт. Скуплено — ничего. Я спросил тебя нынче утром — ты сказал «погодить решил». А теперь ответь при Государе: чего годил? Чего ждал-то, Аристарх Игнатьич?
— Осторожность хозяйская! — Он уже подрагивал, но держался. — Дело новое, неверное, кто ж знал…
— Врёшь. Ты — знал. Ты один в округе знал наверняка, что годить стоит. — Я загибал пальцы, не торопясь. — Ты годил с солодом. Ты уговаривал хозяина продать медь — за полцены, по-соседски. Ты по всей округе сказывал, что боярин Веверин мёртвый — а откуда бы тебе знать такое наверняка? И всё это вместе, боярин, осторожностью назвать нельзя. Ты ждал. Ждал, что хозяин не вытянет. Что ссуда его задавит к осени, дело помрёт, медь уйдёт тебе за бесценок, а там и двор. Ты на чужую смерть ставку сделал, Аристарх Игнатьич, как на торгу ставят. Вот твоя осторожность, вся.
— Домыслы! — Голос у него сорвался на петуха, и он сам это услышал, и испугался этого больше, чем слов. — Складно плетёшь, боярин, да где свидетель⁈ Кто видел⁈ Кто слышал⁈ Пусть выйдет вот сюда и в глаза мне скажет! Нету такого? То-то же! Слово твоё против моего, а я…
— Свидетель есть, — сказал я. — Только он тебе без надобности. Тебе надобно другое — знать, ЧТО он слышал. Изволь. Третьего дня, в бане, ты говорил вот что. — Я говорил медленно, с расстановкой. — «Потерпи, Грушенька. Недолго осталось. Боярин ихний мёртвый, верные люди сказывают».
Мещерский стоял. Улыбка ещё держалась на нём, но уже отдельно от лица.
— «Ссуда твоего дурня к осени задавит. Медь я у него за полцены возьму. А там, глядишь, и двор весь».
По двору прошёл грозовой гул. Бабы крестились. Клим смотрел на Мещерского, стиснув кулаки.
— Продолжать, Аристарх Игнатьич? — спросил я. — Там дальше есть. Про то, чего ты Грушеньке наказывал — за чем глядеть, чтоб добро не пропало.
— Брехня… — прошелестел он.
— «Гляди только, чтоб дурень твой раньше сроку чего с собой не сотворил. С покойника и взять нечего». — Я дал тишине доесть это до конца. — А потом смеялись вы с этих слов. Веселились.
— Склад… складно, — выговорил Мещерский. Его трясло, но за наглость он держался, как за последнюю жердь над омутом. — Складно сложено, боярин! Только слова это. Голые слова! Грамоты нет, свидетеля нет. Кто слышал — пусть выйдет сюда и в глаза мне скажет! Нет его? То-то. Не было ничего, а под меня копают. Дело моё отнять хотят, государь, вот и вся ихняя правда!
— Откуда ж я тогда слова твои знаю, Аристарх Игнатьич? До буквы, с голоса твоего?
— А у Синдиката, видать, не только глаза и уши. — Он уже юлил зло, в открытую. — У Синдиката, видать, и сочинители добрые!
— Ладно. — Я кивнул. — Свидетеля тебе, стало быть. Только ты не понял, боярин. Я ведь не тебя убеждаю. — И я повернулся к Аграфене. — Я ей пересказываю. Ты вслушайся, хозяйка, там про тебя есть. Медь — за полцены. Двор — весь, следом. Себе считал, до полушки, вслух считал, при тебе. А тебе он что в той бане сулил — за то, что ты ему мужнино добро подносишь? Венец сулил? Терем? — Я помолчал. — Двор он без тебя считал, Аграфена Тихоновна. Ты у него в том счёте не хозяйка будущая. Ты у него отмычка. Отмычку, как замок открыт, знаешь, куда девают?
Аграфена медленно поворачивала голову к Мещерскому.
— Груша. — Голос у того сел. — Груша, не слушай. Стравливает он нас, нарочно стравливает, молчи… молчи, дура!
Вот это слово и стало последним. Так она может и не раскололась бы, а оскорбление добило.
— ДУРА⁈ — Аграфену сорвало, как с привязи. — Это я у тебя дура⁈ Ах ты ж гнида сдобная! Да ты ж мне в уши лил! «Продай его медь, Грушенька, надоумь, да ссуду закрыть не дай, да потерпи, недолго ему»! Кто про полцены считал⁈ Кто про двор⁈ А теперь — дура⁈ Я тебя, кобеля, в дом пустила, а ты меня — под Государя⁈
— Молчи! — Мещерского понесло следом, уже без руля. — Сама молчи! Сама в баню бегала, никто не тащил! Сама про муженька выла — скорей бы, мочи нет с блаженным! Государь, вот! Вот она, слыхал⁈ Её слова, её умысел, она наводила!..
— МОИ⁈ А кто говорил — с покойника взять нечего⁈ Кто⁈
Они грызлись посреди двора, топя друг друга, вываливая сроки, слова и умыслы, и каждое слово было признанием. При Государе, церкви, и при полном дворе свидетелей. Записывать не требовалось. Слышали все. Дворня стояла белая, девки у поварни ревели в голос, Савва смотрел на грызню с лицом человека, который за жизнь навидался всяких грехов.
А Ерёма Гаврилыч смотрел молча — и с каждым их словом делался не серее, а прямее. Тридцать лет он жил с выдуманной женой. Ему сейчас показывали настоящую и её было не жалко.
— Довольно, — сказал Всеволод.
Они заткнулись оба на полуслове.
— Признание слышали все. — Государь обвёл двор глазами. — Суд мой короткий. Ты, Мещерский. За прелюбодеяние с мужней женой и за бесчестье дому платишь Ерёме Гаврилычу Засекину две тысячи серебром. До жатвы, всю. Не заплатишь в срок — возьму вдвое, и возьму сам. И запомни, что скажу. — Всеволод шагнул к нему, и Мещерский вжал голову в плечи. — Вы человечьей смерти ждали и дни считали. За ожидание я не сужу — за него Бог тебе судья, и не завидую я тебе на том суде. Но если б умысел ваш делом стал — висеть бы тебе, боярин, на твоих же воротах. Помни это до самой смерти, она у тебя теперь долгая будет.
Мещерский аж с лица сбледнул. Две тысячи сумма-то немалая. По миру пойдёт.
— А теперь слово Синдиката, — сказал я. — За твои махинации я выгоняю тебя из дела вон и о том нынче же будет отписано всем родам — с причиной, слово в слово. Солодовое дело твоё с нынешнего утра передано. — Я повёл рукой. — Ерёме Гаврилычу Засекину. Будешь теперь через плетень глядеть, как сосед твой подымается — на деле, которое ты хоронил. А всем прочим, кто решит годить, выжидать да чужую смерть высчитывать, я сообщаю: у Синдиката везде есть глаза и уши.
— Радко, — сказал Всеволод. — Двоих ему. Проводить до рубежа его земли. Гостевание кончилось.
Мещерского подняли под руки и повели. Он не оглянулся ни разу — ни на неё, ни на двор.
— Теперь ты.
Аграфена стояла посреди двора, простоволосая, но Всеволод не успел сказать дальше, потому что вперёд шагнул Савва.
— Дозволь, государь, слово церкви.
Он вышел огромный и чёрный, и встал над ней. Она съёжилась под его тенью.
— Блудница в дому — что гниль в срубе, — сказал Савва негромко, только от голоса его стыла кровь. — Сруб ещё стоит, а нутро уже съедено. Тридцать лет ела. Мужа при живом теле отпевала, смерти его ждала, как праздника, и хахаля на мужнино добро наводила. Такое, государь, епитимьёй не выводится. В обитель её на покаяние, до конца дней. Церковь просит пострига.
— По-стри-га?.. — Аграфена вытолкнула это по складам. До неё дошло сразу и всё. — В монастырь⁈ Меня⁈ — Она заозиралась, ища хоть одного человека, кто её поддержит, и не нашла ни одного. — Люди добрые!.. Доченьки! Любаша!
На крыльце стояли дочери.
Они выскочили, видно, на крик, в середине грызни — и слышали всё. Любаша держалась за столб, белая, как её рукоделие. Веруша зажимала рот обеими ладонями. И ни одна не двинулась с места.
— Доченьки… — Голос у Аграфены лопнул.
— Погоди, Савва, — сказал Всеволод. — Просьбу церкви я слышал, и она по грехам. А только в обители грех спрячется. Стены его от людей укроют, и будет она там жить-поживать черницей, и никто ничего не узнает… Нет. — Он повернулся к Аграфене. — Суд мой такой. Брак ваш с Ерёмой Гаврилычем — расторгнуть, на то воля его и право его, церковь подтвердит. Поедешь к родителям своим или к братьям приживалкой, нынче же. В чём стоишь — в том и поедешь. Добро здешнее нажито не тобой, а что отец твой за тобой давал, муж вернёт родственникам до полушки, по закону, он человек честный, не тебе чета. Телегу дам казённую. И при родительском храме будешь нести епитимью — какую церковь положит и сколько положит.
