Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 58
— Стало быть, вот как, — сказал он тихо. — Стало быть, я у них… покойник был. Ходячий. Они уж и медь поделили, и двор… А я ей мёд к чаю… я ж ей летось платок из уезда вёз, выбирал полдня, чтоб к глазам… — Он посмотрел на свои руки. — Тридцать лет, государь. Я всегда думал: ну, злая она у меня, ну, языкатая — так ведь жена. Своя. Стерпится, отойдёт, вот дело подниму — отойдёт… А она не злая была. Она меня просто… не было меня для неё. Пустое место было, с которого взять — и то нечего, пока не помрёт… — Голос у него не сорвался. Хуже: он выцвел. — И на что оно теперь всё. Чаны эти, медь… Для кого я его подымал-то, дело это. Смешно. Дурень с ведром. Права она была, выходит…
— А вот тут стой, — сказал Всеволод.
Он сказал это негромко, но так, что Ерёма поднял голову.
— Стой и слушай меня, Ерёма, сын Гаврилы. Ты сейчас думаешь, что у тебя нынче всё отняли. А ты погляди трезво, солдатским глазом: что у тебя отняли-то? Любовь? Не было давно уж, а может и никогда — сегодня только бирку правильную привесили. Дом? Вон он стоит. Дочери? Твои, при тебе останутся, их вины тут нет, и суд их не тронет, моё слово. Дело? — Он кивнул на чаны, на дверь, за которой звенела струя. — Дело твоё нынче первый товар дало… У тебя, Ерёма, сегодня не отняли. Тебе вернули. Правду вернули и жизнь твою собственную — которую ты по чужому суду жил, поедом едомый, и думал, что так у всех. Не так у всех. Горько тебе будет, и долго будет горько, врать не стану. Но горевать ты будешь по бабе, которой не было. А жить — уже без камня на шее. Многим ли так везёт в твоём возрасте?
Ерёма слушал. Что-то в нём происходило — медленно, туго, но происходило: спина, ушедшая было в дугу, остановилась на полпути.
— Государь… а с ними что теперь? С ней… с этим?
— Суд, — сказал Всеволод. — Нынче же, на твоём дворе, при тебе. По Правде и по чину, всё скажу там. Одно знай наперёд: спускать я такого не спускаю никому. — Он поднялся с чурбака. — Посиди. Соберись. Как готов будешь — выйдешь, и начнём. Торопить не стану.
Ерёма кивнул Всеволоду и тяжко вздохнул, глядя на свои чаны.
И тогда от двери шагнул я — потому что теперь был мой черёд.
— А пока собираешься, Ерёма Гаврилыч, послушай ещё меня. Про завтра.
— Про… завтра? — Он посмотрел на меня, как сквозь воду.
— Про завтра, — повторил я и сел на всеволодов чурбак, напротив него. — Тебе сейчас худо, и завтра будет худо, и седмицу будет. Это правда, и от неё не спрячешься. Но у худа, хозяин, есть одно лекарство, я его знаю верно, сам им лечился. Это работа. Такая работа, чтоб от зари и до темна, чтоб рукам больно и голове некогда. И я тебе её припас. — Я выдержал его взгляд. — Солодовое дело. Всё, что было за Мещерским по росписи — скупка ячменя, солодовни, весь хлебный корень нашего дела, — с нынешнего дня твоё. Мещерский из Синдиката вылетел, сам догадаешься почему. Потянешь два дела разом?
Ерёма моргнул. Раз, другой.
— Солод… Погоди, боярин. Какой мне солод, ты что… Я ж только куб освоил, у меня… — И осёкся, потому что руки его — я видел — уже сами прикидывали: солодовни, ток, проращивание, сушка… Руки соображали быстрее горя. На то и был расчёт.
— Потянешь, — сказал я за него. — С Фимкой, с Санькой, с Климом — людей тебе наберём. А теперь главное, Ерёма Гаврилыч, гляди на меня и запоминай, потому что повторять не буду. Тебе нынче охота лечь и помереть — вижу. А ты вместо этого разозлись. Они тебя покойником считали? Они твою медь делили? Так покажи им, паскудам, какой ты покойник. Не топором покажи — топор дурное дело, для того суд есть. Ты им хуже сделай: стань таким, чтоб им до конца дней икалось. Чтоб через год про «Засекинский медовый» вся столица говорила. Чтоб рода великие, которые нынче про тебя шутки шутят, к тебе в ворота стучались и в очередь стояли. Чтоб она где бы ни была, каждый день слышала, как поднялся тот, кого она в грош не ставила, — и локти грызла до костей. Вот твоя месть, хозяин. Самая сладкая из всех, какие бывают, и самая законная. Злость свою не глотай — она тебе теперь дрова. Клади её под котёл и гони товар.
В сарае стояла тишина. Брага дышала. За стеной, далеко, тонко звенела о глину струя.
Ерёма Гаврилыч сидел и смотрел на меня, а в глазах его, на самом дне, где только что было пусто и темно, что-то занималось. Слабо ещё, с дымком. Но занималось.
— Королём, значит, в столицу… — проговорил он медленно, будто пробуя слова на зуб, мои и свои разом. — Чтоб локти грызла…
Он поднялся с чурбака. Постоял. Одёрнул рубаху, как солдат перед строем.
— Веди, государь, — сказал Ерёма Гаврилыч. — Отсужусь — и за солод.
К суду двор собрали быстро.
Пацанов я отослал в людскую, поставил чайник, вручил пряники и велел не выходить на улицу, что бы ни услышали. Гришке — потому что мал. Фимке — потому что этим двоим даже взгляда его видеть было не нужно. Савелий с Климом встали там же, у навеса, и шапки держали в руках. Девчонки вышли из людской и встали рядом со мной. Лица у них были ровно такие, как велел Государь. На Наташу было страшно смотреть даже мне.
— Веди, — сказал Всеволод Радко.
Их вывели с крыльца вдвоём. Мещерский шёл первым и ещё с порога начал — голосом сдобным, но уже с трещиной:
— Это что ж такое деется, люди добрые! Гостя — под замок! Боярина — стражей, как татя! Да я с этого самоуправства до самой Думы дойду, да у меня…
Он увидел Всеволода и подавился словом.
Всеволод стоял посреди двора в простом кафтане, без шапки, и ничего в нём не переменилось с утра. Переменилось всё вокруг. Гридни встали за его плечами строем, Савва с владычниками — по правую руку, и стоял он теперь так, как стоит человек, за которым держава. Не узнать этого мог только слепой.
Мещерский слепым не был. Мещерский сидел на Большом Совете в двадцати малых родах и кланялся этому человеку.
— Г-государь…
Ноги подломились сами. Он осел в пыль, и следом, немного погодя, осел весь двор. Дворовые девки повалились на колени с визгом, зажимая рты. Савелий Кузьмич сдёрнул шапку, уронил, поднял и застыл в полупоклоне, не зная, куда девать ни шапку, ни себя. Клим опустился молча. Кто-то из баб у поварни заголосил было «батюшки-светы», и на неё зашикали со всех сторон. Один Ерёма Гаврилыч остался на ногах и теперь он стоял впереди двора, прямой, на виду у всех. Дворня глядела снизу то на Государя, то на своего хозяина, и в головах у неё со скрипом перестраивался мир.
— Встаньте все, — сказал Всеволод. — В ногах правды нет. Её тут нынче по-другому искать будут.
Двор поднимался не спеша.
— Слушайте. — Всеволод не повышал голоса, двор и так не дышал. — Я, Всеволод, Государь всея Севера, волею своей ставлю здесь суд. По Правде и по чину. Дело — о прелюбодеянии и о бесчестье дому Засекиных. Обвиняет боярин Веверин. Говори, боярин.
Я вышел на два шага.
Мещерский уже встал с колен и уже собрался. Надо отдать ему должное — собрался быстро. Пока я выходил, он успел отряхнуть полы, вернуть лицу соседскую сдобность и даже скорбно покачать головой, всем видом говоря: экая напраслина на честного человека, ну да разберёмся, чай не звери.
— Старая баня у ручья, за огородами, — сказал я. — Ездишь туда с осени, Аристарх Игнатьич. По весне зачастил — через седмицу, как на службу.
— Я? — Мещерский поднял брови высоко и честно. — В баню? Соседскую? Государь, помилуй, да что ж это за обвинение такое — банное! Я к Засекиным езжу, верно, не таюсь, потому что дела соседские. Отобедаю, потолкую с хозяином про виды на рожь — и домой. А что уж там кому в бане привиделось… — Он развёл руками и обернулся к дворне, ища поддержки. — Люди! Вы ж меня не первый год знаете! Злые языки чего не наплетут, на то они и языки!
Дворня молчала. Но молчала она нехорошо для него — я видел, как переглянулись девки у поварни, как конюх опустил глаза. Эти люди жили здесь, а значит что-то видели краем глаза и не давали себе складывать.
— Злые языки, — согласился я. — Тогда помоги мне, Аристарх Игнатьич, добрыми. Растолкуй двору простую вещь. Сосед ты открытый, ездишь не таясь. Отчего ж тогда конь твой по полдня стоит не у ворот, а за ольшаником у ручья, с той стороны, откуда двора не видать?
