Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 52

Через полчаса за столом сидели все наши, и над столом стоял дух, от которого пришедший было за корзиной Ерёма застрял в дверях.

— Садись, хозяин, — велел Сева, двигаясь на лавке. — Это ж твоя каша. Имеешь право знать, что с ней стало.

Ерёма сел с краешку, взял ложку, попробовал — и уставился в горшок с глубоким недоверием.

— Это ж полба моя, — сказал он. — Пустая. Я ж сам приносил.

— Твоя, твоя.

— А чего ж она…

— А того, — сказала Наташа со значением, — что Александр Владимирович — лучший повар державы, а вы его в сарай поселили.

— Наташ, — я едва сдержался, чтобы не улыбнуться.

— А что я? Я капусту хвалю.

Ужин пошёл весело. Девчонки, намахавшись за день вениками, ели по-крестьянски, без жеманства. Гришка рассказывал Ерёме, какие бывают яйца-пашот и почему здесь их сварить нельзя, а вот в столице он его научит. Глашка засыпала прямо за столом, и её отправили на лежанку первой. Ерёма оттаивал на глазах.

Когда доели и девчонки ушли за занавеску, а Гришка уснул на середине собственной фразы про яйца, Сева поднялся, взял с лавки свою шапку и сказал:

— Душно у вас тут после каши. Пройдусь. — Он посмотрел на Ерёму, потом на меня, и взгляд этот я знал — князь злился. — Хозяин, боярин. Оба со мной. До колодца проводите.

Ночь стояла тихая, майская. У колодца Сева остановился, оперся о сруб и долго смотрел в небо — звёзды высыпали густо, во всю ширь.

— Красиво живёшь, Ерёма, сын Гаврилы, — сказал он наконец. — Тихо. Звёзды вон. В столице таких нет — в столице мне их дума загораживает. — И без перехода, тем же ровным голосом: — Чаны твои я видел. Двор под огневое дело видел. Медь принял как — сам?

— С-сам… — Ерёма стоял по стойке смирно и говорил с трудом, потому что разговаривать со Государем запросто, у колодца, ночью — к такому его жизнь не готовила. — По описи, всё до вещи…

— Сам. — Сева кивнул. — Один работал, без подмоги, на чужом письме, под разговоры, что боярин твой мёртвый. Войско чанов в одиночку поднял, считай. — Он оттолкнулся от сруба и повернулся к Ерёме. — А теперь ты мне вот что скажи, хозяин. Как же так выходит: с целым делом ты один управился — а в дому своём у тебя гостей по сараям селят, и ты молчишь?

Ерёма открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня — я не стал ему помогать.

— Дык… баба же, — выдавил он наконец. — Государь… Она ж не со зла. Напугана она: ссуда, разговоры… Я уж лучше смолчу, оно тише. Смирение, отец-покойник говорил…

— Смирение. — Сева покатал слово во рту, как камешек. — Смирение, Ерёма, — это когда сила есть, а ты её не пускаешь. А когда сказать боишься — это не смирение. Я, брат, войско водил, я эту разницу носом чую. Ты с чанами своими — воин. А в дому… — он подбирал слово, и подобрал солдатское: — а в дому ты дезертир. С одной войны сбежал на другую, где полегче. Чаны — они ж не перечат.

Стало тихо. Ручей шумел за огородами.

— Я тебе не про то, что на жену орать надо, — продолжил Сева уже мягче. — Орать — ума не надо, вон, твоя умеет. Я про то, что хозяин в дому — как князь в державе. За ним последнее слово. Ты жене своей хоть раз сказал — не «прости, Груша», а «будет так»? Про дело своё — сказал твёрдо? Она ж не змея у тебя, она баба напуганная, сам говоришь. А напуганному что надо? Напуганному надо, чтоб рядом стоял кто-то, кто не боится. Она в тебе это ищет — и найти не может. Оттого и пилит. Проверяет: может, хоть нынче отыщется?..

Красиво говорил Государь. Только я вспоминал, как Аграфена Тихоновна оглядывала наш обоз, выбирая, куда больнее уложить слово, и в «напуганную» мне отчего-то не верилось. Впрочем, свои мысли я оставил при себе. Рановато ещё. То что я не стал поднимать вопрос сразу, не значило, что я его не пониму.

Ерёма стоял и молчал. По лицу его, в звёздном свете, ходили тяжёлые мысли.

— Завтра, — сказал Сева, — вы с боярином куб поставите, и из трубки закапает. Так вот, Ерёма, сын Гаврилы: когда закапает — ты жену свою за руку возьми и к трубке подведи. «Гляди, — скажешь, — вот моё дело. Я был прав». Три слова всего. Сумеешь три слова — дальше само пойдёт. Не сумеешь… — Сева пожал плечами, — ну, стало быть, будешь до смерти при великом деле в собственном дому квартирантом. Твой выбор, хозяин. Спокойной ночи.

Ерёма кивнул, вздохнул тяжело, и отправился в дом.

Мы остались у колодца вдвоём, глядя, как Ерёма Гаврилыч идёт через тёмный двор. Он даже выпрямился, вроде как.

— Дойдёт мужик, — сказал Всеволод с удовольствием мастера, поправившего чужую вещь. — Попомни моё слово, Сашка. Скажет он ей завтра свои три слова — и наладится у них. Баба крепкого слова всю жизнь ждёт.

— Может, и наладится, — сказал я.

Всеволод покосился на меня:

— Не веришь?

— Верю, что скажет. — Я смотрел на огонёк в верхнем окне. — А вот что она ждёт… Поглядим завтра, государь. Чего человек ждёт — это по лицу видно, когда он получает. Завтра у трубки и поглядим.

— Тьфу на тебя, — сказал Всеволод. — Вот умеешь ты, Саня, в хорошем вечере ложку дёгтя разглядеть… Спать пошли. Завтра у нас, вон, струя.

Глава 22

Утро я начал с яиц.

Служанка от Аграфены Тихоновны принесла нам «на завтрак» корзину яиц и краюху — с тем же щедрым выражением, с каким вчера выдавалась каша. Ну, яйца так яйца. Я растопил печурку, поставил сковороду, кинул сала из припаса — и тут почувствовал взгляд.

Смотрели на меня из окна.

Я не обернулся, но боковым зрением взял картинку. В нижнем углу оконца, над самым срубом, торчала лохматая макушка и один глаз. Глаз следил за сковородой с такой тоской, что сало на ней, по-моему, зашкворчало жалобнее.

— Яйца, — сказал я сковороде, не оборачиваясь, — штука хитрая. Их вдвоём жарить надо. Одному несподручно, потому что кто-то должен скорлупу держать.

Макушка за окном замерла.

— А у меня, как назло, все спят. Беда… Придётся, видно, звать кого с улицы. Только где ж возьмёшь с утра пораньше человека, чтоб при деле был, серьёзного…

— Я серьёзный! — сказало окно и тут же испугалось собственного голоса.

— Да ну. — Я разбил первое яйцо о край. — Серьёзные под окнами не сидят. Серьёзные в дверь заходят и здороваются.

Полминуты за стеной шла борьба. Потом дверь людской приоткрылась, и в щель боком, по-кошачьи, просочился пацан лет двенадцати. Был он босой, вихрастый, в отцовой, судя по размеру, рубахе, с выгоревшими до белизны бровями. Встал у порога, шмыгнул и доложился:

— Здорово живёте. Я — Фимка. Я не подглядывал, я это… мимо шёл.

— Мимо, стало быть. — Я кивнул на лавку. — Садись, мимохожий. Руки вон в кадке сполосни. Ты чей будешь?

— Пастухов я. — Фимка мыл руки старательно, по локоть, косясь на сковороду. — Мы с Санькой, с братом, стадо деревенское пасём, вон, за ручьём. Санька старшой, ему четырнадцать. А я при нём.

— А стадо нынче кто пасёт, раз ты мимо ходишь?

— Дык Санька и пасёт. Я ему сказал — тут такое, а он говорит: иди, разведай, потом обскажешь. У нас разделение.

— Разведка, значит. — Я ссадил на сковороду ещё пару яиц. — И что разведал?

— Всё разведал! — Фимку прорвало. — Что боярин приехал, рыжий, из самой столицы, — это ты, стало быть. Что стража при тебе большая и брони на них — у-у! Что барышни в порт… — он поперхнулся, — в дорожном платье. Что дядьке Ерёме медь привезли, три воза, а хозяйка евонная ругалась — на всю улицу слыхать было. И что нынче будете ведро запускать!

— Чего запускать?

— Ведро! — уверенно повторил Фимка. — Медное. Хозяйка так сказывала, а она врать не будет, она вон какая… — Он покосился на дверь и уточнил шёпотом: — Громкая.

За занавеской фыркнули — девчонки просыпались. С лежанки у печи поднялась гришкина голова, повела носом на сало и обнаружила у стола незнакомца.

— Это кто? — спросил Гришка ревниво.

— Это Фимка, разведка местная. Фимка — это Гришка, начальник обоза. — Я поставил сковороду на стол. — Садитесь оба. Разведка, хлеб режь, начальник — за солью. Кто за столом без дела, тот не ест, такой у нас порядок.