Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 51
— Три, — сказала Марфа, засучивая рукава. Она уже стащила с лежанки ворох сбруи и деловито прикидывала фронт работ. — Наташ, не стой. Бери вон кадку, потащили. До темна управимся, если языком не месть.
— Я⁈ Кадку⁈
— Ты, ты. Голосом, сама говорила, только яйца не чистят. — Марфа сунула ей кадку в руки. — И кадки не носят.
И завертелось.
Такого весёлого разора эта людская не видала со дня постройки. Гридни, посланные Радко «подсобить», выволакивали рухлядь. Глашка, повязавшись платком по брови, воевала с паутиной и взвизгивала при каждом пауке. Гришка носился со своим веником, поднимая пыли больше, чем выметая, пока Марфа не отняла у него веник и не поставила таскать щепу к печи. Ольга, вооружившись куском мела из своей художественной сумки, разметила на полу, где кому стелиться, — вышло ровно, как в казарме. Наташа, отчаявшись найти виноватых, засучила рукава и оттирала стол — и оттёрла, между прочим, и была этим так горда, будто выиграла турнир.
А Всеволод чинил этот стол.
Он нашёл в углу четвёртую ногу, обстругал её найденным же топориком, подогнал, вбил — и теперь сидел на лавке, поглядывая на дело своих рук с глубоким удовлетворением, и комментировал происходящее.
— Ты глянь, как барышня Голубцова с кадкой управляется. Порода. Такую бы мне в интендантство… Григорий, щепу ровнее клади, ты не в кучу играешь… А скажи мне, Александр Владимирыч, — он понизил голос, — хозяйка наша, как думаешь, она всегда такая, или это нас так особо чествуют?
— Не знаю, Сева, — сказал я честно. — Но думаю, узнаем. И не раз.
— «Ведро медное», — со вкусом повторил Всеволод. — Это она про перегонный куб столичной работы, за который казна бы… — он осёкся, покосился на дверь и закончил тише: — Занятный дом. Мужик, я гляжу, дело сделал — а глаза прячет, как виноватый. Жена гостей по сеновалам, а он молчит. Не пойму я такого, повар. Мужик-то, по всему, справный.
— Справный, — сказал я. — Но сегодня увидим насколько. А про остальное… — я посмотрел в дверной проём, где над службами стояло вечернее небо, — про остальное, думаю, тебе этот дом сам всё расскажет. Дай срок.
В дверях возник Ерёма Гаврилыч — с охапкой свежего сена и с горшком углей для печи. Ставил, раскладывал, не глядя никому в глаза, и уже на пороге, уходя, выдавил в сторону:
— Вы это… не серчайте. Она не злая. Она… напуганная она. Ссуда эта, разговоры эти… Я вам вечерять принесу сюда, сам принесу. — И совсем тихо, мне одному: — Боярин. А чаны-то… глянешь сегодня? Или уж завтра?
— Сегодня, — сказал я. — Показывай своё царство, Ерёма Гаврилыч.
И вот тут он впервые за весь вечер улыбнулся.
К чанам мы пошли уже в сумерках — я, Ерёма и увязавшийся «поглядеть» Сева.
Ерёма вёл нас через огороды и по дороге его прорвало. Всё что он делал молча выходило из него сейчас по пути от людской до сарая. Как принимал медь и до утра не мог уйти из амбара. Как закладывал сусло по росписи и трижды в ночь бегал слушать, пошло ли. Как на четвёртой закладке мёд вышел водянист…
У самого сарая он запнулся — и о порог, и о слова разом.
— Тут это, боярин… — Фонарь в его руке дрогнул. — Повиниться мне надо. Сразу, до всего. Четвёртый чан я… не по росписи заложил. Гуще. Мёд жидок был, я и подумал… сам подумал, никого не спросясь… — Он вздохнул и закончил, как в прорубь шагнул: — Может, испортил. Ты глянь сперва его, боярин. Коли испортил — с меня и спрос, я и отвечу. Из своей доли.
Я посмотрел на него.
Стоит мужик, фонарь держит, виниться приготовился — за то, что подумал головой. За единственное самостоятельное решение по нашему делу. И по лицу видно: он этим четвёртым чаном изболелся весь, он к нему, поди, по ночам ходил слушать — испортил, не испортил.
— Пошли глядеть, — сказал я.
В сарае стоял правильный дух. Я шёл вдоль чанов и слушал их. Первый отбродил и стоял смирно. Второй и третий дышали в лад. Я поднимал холсты, нюхал, цедил в ковшик, пробовал на язык. Сусло вышло злое, кислое, сахару не слыхать. Брага как брага, добрая крестьянская брага — из которой завтра мы начнём делать то, чего этот мир ещё не видел.
У четвёртого я задержался.
Дух у него был плотнее, глубже — мёд, заложенный сверх меры, выбродил до конца и оставил в браге тёмную, тяжёлую ноту. Я поднёс ковшик, покатал на языке. Ерёма рядом не дышал вовсе.
— Ну? — не выдержал он. — Испортил?
— Испортил, — сказал я, давя улыбку. — Всю мою науку испортил, Ерёма Гаврилыч. Я тебе писал — брага как брага, а у тебя тут вон что.
— Ох ты ж… — Ерёма схватился за бороду.
— У тебя тут лучший чан из четырёх. — Я протянул ему ковшик. — На, сам попробуй. Слышишь, какая глубина пошла? Это мёд твой доложенный. Из первых трёх мы сделаем товар. А вот из этого, четвёртого, — из этого мы сделаем товар, который я в столицу повезу, князьям на стол. И на бирке напишем… — я прикинул, — напишем «Засекинский, медовый». По имени двора, где его придумали.
Ерёма стоял с ковшиком и смотрел на меня. Фонарь ходил у него в руке, и тени ходили по стенам.
— Так я ж… — Голос у него сел. — Я ж не придумывал, боярин. Я ж просто… мёд жидкий был, я и рассудил, что…
— Вот это «рассудил» и есть всё ремесло, Ерёма Гаврилыч. — Я взял у него ковшик, повесил на край чана. — Роспись любой дурак исполнит, была бы роспись. А ты без меня, без подсказки, на свой страх взял и решил верно. Голова у тебя на месте — а это, брат, в нашем деле дороже меди. Я тебе за этот чан долю удвою… да не мотай ты головой, я сказал — удвою. И запомни этот вечер. Нынче ты первый раз сработал не по чужому письму, а своей головой. Дальше — больше будет.
Ерёма Гаврилыч отвернулся к чану и какое-то время очень внимательно поправлял на нём холст, который в поправке не нуждался. Плечи у него были каменные. Сева у двери с большим тактом разглядывал потолочную балку.
— Стало быть… — Ерёма откашлялся и повернулся. Глаза у него блестели, но голос уже стоял. — Стало быть, не зря я тут… Стало быть, завтра — ставим?
— Завтра с рассвета собираем куб, — сказал я. — Зови работников, каких обещал, — мне нужны двое смышлёных и один печник. К полудню соберём, к вечеру… — я оглядел чаны, все четыре, и почувствовал, как внутри у меня самого поднимается старый добрый рабочий азарт, — к вечеру, Ерёма Гаврилыч, ты увидишь первую струю. И вот тогда поглядим, кто тут ведро медное покупал.
За спиной у двери хмыкнул Сева.
А Ерёма Гаврилыч Засекин выпрямился и сказал слово, которого я от него ещё не слышал:
— Сделаем.
Вечерять Ерёма Гаврилыч принёс сам, как обещал, — и лучше бы не приносил.
Он вошёл в людскую боком, с большой корзиной, поставил её на починенный стол и стал выгружать, не поднимая глаз: каравай ржаного, крынку простокваши, яйца, миску квашеной капусты и горшок пустой полбяной каши. Без масла даже, я понял это по запаху. На тридцать душ с дороги. Хозяйка отпустила «чем богаты» — и по тому, как Ерёма выгружал, было ясно, что богаты они, по мнению хозяйки, вот этим.
— Вы уж не обессудьте… — бормотал он в бороду. — Гридням вашим на сеновал молока снесли и хлеба… Она не со зла, она…
— Напуганная, — сказал я. — Помню. Так, Ерёма Гаврилыч, а теперь стой, где стоишь, и смотри. Считать будем, чем ты богат. Гриша!
— Тут!
— Бегом к Радко: в третьей телеге короб дорожный, тащите вдвоём. Марфа Фёдоровна — печь. Наташа — стол.
Людская пришла в движение. Дорожный короб у меня собран как надо, потому что повар без припаса не ездит. Там были луковицы, сало в холсте, соль наша белая, сушёные грибы, масло топлёное в туеске, пучок трав. Печь Марфа разогнала быстро. Дальше — дело техники. Сало на сковороду, лук туда же, каша ерёмина из горшка. Грибы, запаренные кипятком, следом, и держать на жару, помешивая, пока каша не возьмёт в себя всё и не запросится обратно в горшок. Яйца — Гришке отдали, тут без вариантов. Он вскинулся на слово «яйца», как строевой конь на трубу. Капусту я перебрал с маслом и щепотью сахару из припаса. Хлеб порезал толсто, по-мужски.
