Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 44
— А остальное? — Дед смотрел на четыре сусека в чертеже. — Вот эти три куда?
— А вот за этот вопрос тебе спасибо, потому что тут вся хитрость и сидит. — Тимка загнул палец. — Второй сорт: что покрупнее, посерее. Обычная добрая мука, лучше колычевской, — её в лавки, на всякий день. Третий: обдирная, тёмная — та дешевле, но и её берут. А шелуха с высевками — на корм, ведь скотина с отрубей жиреет, их свинари с руками оторвут. Понимаешь, дед? Ничего не выбрасываем. Ни горсти. Из пуда зерна прежде выходил пуд серой муки за медяк. А теперь из того же пуда — четыре товара, и каждый со своей ценой, и вместе они стоят вдвое, а то и втрое против прежнего. Та же вода, те же камни, то же зерно. Только теперь оно разложено по уму.
Дед молчал.
Он стоял над листами, упершись кулаками в верстак, и глаза его ходили по чертежу — от ковша к жерновам, от жерновов к барабану, от барабана к сусекам, и обратно, и снова, проверяя каждый узел: а тут? а здесь? а вот тут не соврёт? Тимка не мешал. Сашка так же молчал, когда человек думал, — говорил: не лезь, дай мысли доехать.
— Погоди, — сказал дед наконец. — Погоди… Это что ж выходит. Это выходит, мельник муку не мелет. Мельник муку… делает. Какую задумал — такую и сделал. Захотел белую — белую. Захотел простую — простую. Это ж… — он поискал слово, не нашёл и посмотрел на Тимку почти с испугом: — Это кто ж такое удумал? Ты, что ль?
— Не. Я бы не додумался, я честно скажу. — Тимка качнул головой. — Отец мой. Александр Веверин. Он, дед, много такого знает, чего никто не знает. Он это всё, — Тимка повёл рукой над листами, — сам рисовал, для этой вот мельницы. Ну, не для этой… для какой дадут. А дали твою.
Дед снова уставился в чертежи. Провёл пальцем по линии желоба — от жерновов к барабану. Палец был тёмный, узловатый, в старых шрамах от насекальника.
— Всю жизнь мелю, — сказал он то ли Тимке, то ли листам. — Отец молол, дед молол. Все одно мололи: засыпал — стёр — ссыпал. И я думал, всё уже про это знаю, до дна. А оно вон чего… Оно, выходит, только начинается.
Он выпрямился. Поглядел на Тимку из-под бровей. Это был взгляд мастера, который прикидывает, годится ли инструмент.
— Насечку под первый помол — какую? — спросил дед. — Показывай роспись. И бегун отцов поглядим, я его смолоду берёг, там камень — звон. И это… — он замялся, впервые за утро, и закончил ворчливо, глядя в сторону: — Хлеб у тебя правильный. Закваска добрая, а вот под холстом ты его передержал. Корка отмокла. В другой раз на решётке студи.
— Учту, — серьёзно сказал Тимка.
И разложил перед дедом роспись насечки.
Глава 19
— Пап. А зачем мы целый воз еды купили?
Гришка выдержал от силы версту. Я ждал этого вопроса раньше — он зрел в нём аж с села, как тесто под рушником, и вот подошёл.
— Купили и купили. Пригодится.
— Целый воз? — Гришка загнул пальцы и пошёл перечислять, бухгалтер маленький: — Муки восемь мешков. Солонины два бочонка. Сала круг… нет, два круга! Крупы, соли нашей три пуда, масла горшок… — пальцы кончились, он перешёл на вторую руку, — лука пара мешков, рыбы сушёной кучища, и пряников ты купил. Сахарных. Цельных два короба! Мы столько не съедим, пап. Даже я не съем.
— Даже ты. Страшно подумать.
— Ну па-ап!
Вчера в селе я и правда подчистил торг. Обошёл ряды с Саввой и двумя владычниками, тыкал пальцем, а за нами шёл сельский староста и всё пытался понять, к чему готовиться — к войне или к свадьбе. Муку я брал простую, добрую, солонину проверял сам — вскрывал бочонки, нюхал рассол. А у пряничного лотка застрял. Пряники были твёрдые, с сахарной поливой, торговка пекла их к ярмарке. Я забрал оба короба не торгуясь, и торговка перекрестила меня вслед.
— К знакомым моим едем, — сказал я. — В гости. А в гости с пустыми руками не ходят, ты сам знаешь.
— К знакомым… — Гришка наморщил лоб, соображая, кто из знакомых живёт в стороне от тракта, в лесах, и сжуёт восемь мешков муки. И вдруг подскочил на облучке: — С выселок⁈ Пап! Мы к выселковским едем, да⁈ К деду Пахому⁈ К Ерошке и Ульке⁈
— Тихо ты. — Я покосился на него. — Ну, к ним.
— УРА-А!
Восторг понёсся по каравану, как пожар: Гришка свесился с телеги и проорал новость девчонкам в возок, из возка высунулись три головы, от головной подводы обернулся Савва, и даже Всеволод, ехавший рядом верхом, поднял бровь.
— Выселки? — Всеволод повернулся в седле. — Погоди. Это те самые? Меркуловские беглые, которые тебя… — он повёл рукой, изображая не то сеть, не то дерюгу.
— Те самые, государь.
— Так. — Всеволод помолчал. — То есть воз еды — им. Оболенский мне про это болото все уши прожужжал: дознание, цепочка, человечишко торговый… На бумаге читал, со слов слушал. — Он покосился на меня. — А ты меня, стало быть, решил носом ткнуть. Живьём показать.
— Решил, государь. Бумага — она без запаха. А там… — я поискал слово, — там пахнет. Тебе понюхать надо, раз мы с тобой про людей решать собрались.
— «Понюхать». — Всеволод хмыкнул без веселья. — Ты хоть понимаешь, сказочник, что по Правде я этих твоих знакомцев должен Меркулову вернуть? Всех, с приплодом? Что я, туда войдя, закон свой собственный об колено ломаю — одним тем, что вошёл и смолчал?
— Понимаю. Потому и веду.
Всеволод посмотрел на меня. Потом отвернулся и стал смотреть на дорогу, напряжённо сопя.
— Змей ты, Веверин, — сказал он наконец. — Тебя Анна правильно обозвала, донесли мне… Ладно. Едем. Только уговор: я там — человек при тебе. Не князь. Погляжу без чинов, что там за жизнь такая, за которую ты глотку рвёшь.
— Слово в слово мои мысли, государь.
— И не подлизывайся.
К полудню дорога кончилась.
То есть она шла и дальше, но нам было с ней не по пути. Савва остановил караван у неприметного распадка, где в лес уходила тропа — если знать, что она тропа. Дальше телеги не провезти. Только ногами.
— Привал! — объявил я на весь караван. — Разгружаемся. Телеги и кони остаются здесь, при них охрана. Часть припаса тоже оставим. Потом придём с местными и они заберут остальное. Часть берём с собой, потому что с пустыми руками не ходят в гости.
Народ зашевелился. Владычники Саввы завьючивались привычно, молча, как делали всё. Гришка немедленно потребовал себе мешок побольше и получил котомку по росту — с пряниками, чем был утешен совершенно.
А потом я подошёл к возку девчонок и постучал в дверцу.
— Барышни. Выходим, приехали. И вот ещё что… — Я положил на приступок возка свёрток, приготовленный заранее. — Это вам. Переодеваться.
Наташа развернула свёрток первой.
Из свёртка явились: три пары портов, три рубахи, тёплые накидки, три пояска и сапоги.
Повисла тишина.
— Это… что? — спросила Наташа страшным шёпотом.
— Это порты, Наталья Сергеевна. Мужская одежда для ходьбы. Впереди пять вёрст болотной гати. Юбка на гати — это смерть. Там грязь, ветки, топляки. Так что — порты, рубаха, сапоги. Возок дальше не идёт.
— Я. Не надену. Штаны, — раздельно сказала Наташа.
— Тогда останешься при телегах с охраной.
— Но там же… там же выселки! Гришка сказал, там дети, и вы всем пряники, и вообще самое интересное!..
— Всё так.
— Это шантаж!
— Это гать, — сказал я. — С ней не поспоришь, я пробовал.
Наташа набрала воздуху для боя — и тут из возка прозвучал голос Ольги. Ольга смотрела не на меня. Она держала порты на вытянутых руках и разглядывала их спокойно и внимательно, как разглядывала всё на свете.
— А знаете, что самое смешное, — сказала она задумчиво. — Мужики в этом ходят всю жизнь. Пашут, воюют, по лесам лазят. А мы в юбках через лужи скачем и думаем, что так и надо. — Она перевела взгляд на Наташу. — Наташ. Там болото, поэтому Александр прав. Ты в своем платье уже через версту будешь выглядеть как драная кошка.
— Но это же… это же срам!
— Срам — это утонуть в юбке в пяти верстах от интересного.
Марфа всё это время молчала, прижав свою пару к груди, и наконец высказалась с глубоким крестьянским здравомыслием, которое в ней просыпалось всегда некстати для боярышни:
