Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 43

А услышав — не обернулся.

Спиной он чувствовал, что в дверях стоят. Стоят и смотрят, и молчат — по-хозяйски. Долго стоят, минуты две уже.

— Шестерню от привода куда думаешь? — спросил Тимка, не оборачиваясь и продолжая мерить. — Я по чертежу смотрю — от главного вала брать, а у тебя вал вон где, а бурат сюда просится. Далеко. Ремнём тянуть — ремень на такой длине хлябать будет.

Молчание за спиной сделалось изумлённым.

— Ты с кем это разговариваешь, сопля? — осведомился дед.

— С тобой, дед. Больше тут не с кем, а сам с собой я уже наговорился. — Тимка выпрямился, отряхнул колени и повернулся. — Вот, гляди. Бурат — сито такое, барабаном выглядит, крутиться должен от воды. Встанет сюда. А привод не сходится. Ты свою мельницу полвека знаешь — ну и как бы ты тянул?

Велишка стоял в дверях — высокий, тёмный против света, брови стрехой. В избе он, судя по всему, собирался ругаться, и вошёл-то как на ругань, грудью вперёд. А ругаться было не с кем. Никто не оправдывался, не лебезил и не дерзил. Стоял посреди его мельницы перепачканный мукой пацан, тыкал угольком в чертёж и спрашивал про привод — так, будто они уже год работают вместе и поругаться успели трижды.

— Руки, — сказал дед наконец, но уже без вчерашнего рыка. — Руки убери от снасти. Кто тебе дозволил тут лазить?

— Колычев. — Тимка сказал это без вызова. — Грамота у меня, ты её в печку велел, помнишь? Только знаешь что, дед… Давай я тебе лучше расскажу, как оно всё на самом деле. А то ты вчера половину услышал, да и ту не ту.

— Не о чем нам…

— Есть о чём. — Тимка присел на край верстака. — Ты вот думаешь: Колычев чего-то удумал, пацана прислал, мельницу отобрать хочет. Так? А оно наоборот, дед. Слушай, как оно было.

И Тимка рассказал.

Про Сашку — кто такой Александр Веверин и что он в столице поднял. Пятнадцать родов за одним столом, и Колычев среди них не первый, а один из. Про то, что муку, какой в державе нет, Сашка задумал, а его, Тимку, послал ставить. Чертежи они разработали, инструмент он дал. Про стол колычевский и как хозяин при сынках развернул — «основные мельницы не дам, а вот тебе за Замошьем развалюха, езжай, позорься». Про Фрола с его улыбочками и про Степана, который ржал.

— … они меня, дед, сюда спихнули, чтоб я обгадился. Понимаешь, нет? Мельница твоя для них — насмешка. Они меня к тебе не работать послали — они меня к тебе позориться послали. Дураком выставить и меня, и отца моего. Расчёт у них такой: пацан с дедом перегрызутся, дело сдохнет, и можно Веверину развести руками — мы, мол, пробовали, не вышло. И всё останется по-ихнему. Три мельницы, серая мука, и ты тут до смерти будешь по три мешка в месяц молоть.

Дед стоял и молчал. Брови его были неподвижны, но под бровями в глазах мысли уже ворочались.

— А я, дед, позориться не намерен. Нет у меня такой возможности, — сказал Тимка. — Я на этой мельнице крупчатку поставлю. На твоей — потому что другой мне не дали, а эта, к слову, лучше ихних трёх. У тебя хоть снасть смазана, а у них, я видал, амбары богатые да остальное подзапущенное. Сделаю с тобой — хорошо. Не станешь помогать — сделаю без тебя, вокруг тебя, мимо тебя, как хочешь. Времени у меня мало. А когда сделаю… — он усмехнулся, и в усмешке этой не было ничего весёлого, — мы ещё поглядим, дед, возить ли эту муку Колычеву. Мука-то не его будет. Мука будет наша. Я отцу скажу, что помощи мне не было, что Колычев не заинтересован вместе работать. И может, её вообще через старосту в уезд повезу, а Аким Захарыч пусть постоит у своих трёх мельниц да посчитает, счетовод хренов.

Вот тут дед шевельнулся.

Он прошёл от двери к жерновам. Постоял над снятым кожухом. Провёл ладонью по камню.

— Насечка сношена, — сказал дед в пространство.

— Сношена, — согласился Тимка. — Перебивать всю. Под крупчатку — мелкую и частую, у меня расписано, какую.

— Камень подымать надо. Бегун у меня один добрый лежит, запасной, отцов ещё… — Дед осёкся, недовольный, что сказал лишнее. Помолчал. Потом повернулся, и из-под бровей на Тимку глянули светлые, злые, живые глаза. — Ремнём тянуть нельзя. Хлябать будет, верно смекнул. От вала — деревянной шестернёй на промежуточный валок, а с валка уже на твой барабан. Валок под сходнями пустим, там место есть. Дед мой так сукновальню тянул, покуда не разобрали.

Он ещё постоял, жуя бороду. И сказал — сварливо, глядя в сторону, тоном человека, сдающего крепость и желающего, чтобы все понимали, что он её именно сдаёт, а не бежит:

— Ладно. Показывай, что у тебя там нарисовано. Только руками в снасть — при мне. Один чтоб не лазил.

Тимка молча подвинул на верстаке чертежи.

И заметил — краем глаза, с самым серьёзным лицом, какое сумел удержать: из кармана дедовой свитки торчал угол чистого рушника.

Хлеб дед взял.

Чертежи Тимка разложил на верстаке по порядку — как Сашка учил. Сперва общий, потом по узлам.

Дед подошёл, глянул — и завис.

Тимка знал, на что он смотрит. На первом листе была изображена мельница целиком, в разрезе, — сашкина рука, ровные линии, всё подписано. Вода, колесо, вал, жернова, а дальше то, чего дед в жизни не видел: наклонный барабан во всю стену, желоба, рукава, и внизу — четыре сусека вместо одного.

— Это чего? — Дед ткнул пальцем в барабан.

— Бурат. Сито, только само сеет. Барабан, обтянутый тканью, стоит под уклоном и крутится от воды. Мука с жерновов сыплется внутрь, мелкое проходит сквозь ткань, крупное катится дальше и выходит с конца. Никаких баб с решетами. Мельница сама мелет — сама и сеет.

Дед смотрел на барабан долго. Потом сказал недоверчиво:

— Это сколько ж ткани надо. И какой? Редину натянешь — она тебе всё подряд пропустит, полотно — забьётся к обеду.

— А вот. — Тимка выложил на верстак свёрток, размотал холст.

Шёлк лёг поверх чертежей. Дед посмотрел на него. Пощупал край осторожно.

— Это чего у тебя тут… шёлк, что ли?

— Шёлк.

— Ты сдурел? — спросил дед почти с уважением. — Ему цена — как моей мельнице со мной вместе. Его на сарафаны берут, бояре. А ты его — в мучную пыль?

— В том и суть, дед. Гляди сюда. — Тимка поднял шёлк против окна, к свету. — Видишь, какая ткань? Нитка к нитке, дырочка к дырочке, все одинаковые. Ни редина, ни волос так не могут — там ячея гуляет. А тут — как отмерено. Что через него прошло, то всё одного зерна. Понимаешь? Не «примерно просеяли» — а всё как одно.

Дед взял шёлк, поднёс к глазам, поглядел на свет сам.

— Мелкая ячея-то, — сказал он наконец. — Дюже мелкая. Через такую какая мука пройдёт? Пыль одна пройдёт.

— Во! — Тимка даже пальцем щёлкнул. — Вот ты сам и сказал. Пыль и пройдёт. Только не пыль это, дед, а самая суть. Теперь главное слушай, как оно всё вместе работает.

Он придвинул второй лист, где были жернова крупно, с зазором, с подписями.

— Мелем два раза. Первый раз — камни раздвинуты. Не трём зерно, а рушим. Так шелуха слезает лоскутами, нутро колется на крупку. Для того и зерно перед помолом сбрызгиваем водой и даём отлежаться. Шкурка отмокнет, станет вязкая, как кожа, и сойдёт целиком, а не в труху.

— Мочить зерно перед помолом, — повторил дед. — Зерно. Перед помолом. Мочить.

— Чуть, дед. Сбрызнуть и выдержать. Сухая шелуха крошится и мешается в муку — вот откуда серость.

Дед открыл рот. Закрыл. По лицу его было видно, что всё это противоречит его опыту, — и что ответить ему нечем, потому что про сухую шелуху, которая крошится в муку, он знал лучше всех на свете. Он с этой серостью полвека воевал и полвека проигрывал.

— Дальше, — велел он.

— Дальше рушенка идёт в бурат. Бурат делит: шелуха — крупная, катится по шёлку и выходит вон, в свой сусек. Крупка белая — мельче, проходит. И вот эту чистую крупку, без шкурки, сыплем на жернова второй раз. Камни уже сведены, насечка мелкая. И мелем набело. — Тимка положил ладонь на последний лист. — А после второго помола — опять в бурат, и он раскладывает по сортам. Самое тонкое, что сквозь шёлк прошло, — крупчатка. Белая, как снег, дед. Из неё калачи выходят как пух, они неделю не черствеют. За неё Синдикат платит втрое против любой муки, и берёт всю, сколько есть.