Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 16

— Написала.

— И… — Наталья задумалась. — И всё, наверное.

Ольга подняла лист и показала.

Посреди белого поля виднелись две строчки, и больше не было ничего. Наталья посмотрела и почувствовала, как воодушевление у неё внутри садится, будто тесто, которое вынесли на холод.

— Мертво, — сказала она.

— Мертво.

— А если покрасивее написать? Ну, там… «Отменная паста»?

— «Отменная» — это слово купца, — сказала Ольга. — Так на торгу всякий орёт. Ты бы поверила?

— Нет.

— И я нет.

Марфа, лежавшая животом поперёк лавки, подняла голову.

— А если картинку?

Обе повернулись к ней.

— Ну а что, — сказала Марфа. — Половина города читать не умеет. Вон у сапожника на вывеске сапог намалёван, и всякий понимает, что там сапожник, а не сапоги, но идёт-то он куда надо.

— Марфа, — сказала Наталья с чувством. — Ты гений.

— Я знаю. У меня иногда бывает.

Ольга уже рисовала.

Наталья подошла и встала за её плечом. Смотреть, как Ольга рисует, было отдельным удовольствием. Та никогда не примерялась, не набрасывала, а сразу вела линию, и линия всегда ложилась куда надо.

Через минуту на листе стоял горшок.

Хороший горшок. Пузатый, с крышкой, с бликом на боку. Он выглядел так, что хотелось потрогать глину.

— Ух, — сказала Марфа. — Как настоящий.

— Настоящий и есть, — сказала Ольга. — Такой у нас на кухне стоит.

Наталья посмотрела на горшок.

Потом ещё посмотрела.

— Оля, — сказала она осторожно. — Ты не обижайся.

— Не буду.

— Он какой-то… — Наталья пошевелила пальцами в воздухе. — Это горшок.

— Это горшок, — согласилась Ольга.

— Ну и… и что?

— Ничего.

Ольга взяла лист и стала смотреть на него, чуть отставив.

— В том и беда, — сказала она наконец. — Я нарисовала горшок. Человек посмотрит и скажет: горшок. Он их каждый день по десять штук видит. Ему-то что?

— Может, внутрь заглянуть? — предложила Марфа. — Ну, чтоб видно было, что там.

— А что там?

Марфа задумалась.

— Паста, — сказала она неуверенно.

— А как она выглядит?

Все трое помолчали.

— Никто не знает, — сказала Наталья.

— Вот именно. — Ольга отложила лист. — Я даже нарисовать не могу то, чего не видела. И даже если бы видела — что толку? Ну нарисую я горшок с непонятной кашей. Человек посмотрит и пойдёт мимо.

Наталья села на пол у окна, обхватила колени и стала думать.

Она думала долго, минуты две, и это было очень долго для Натальи Воронцовой.

— Погодите, — сказала она. — А почему я тогда через ограждение полезла?

— Потому что ты ненормальная, — сказала Марфа.

— Нет, ты слушай. — Наталья подобралась. — Вот эта бумажка. Там написано: «ищет Голос Арены». И там ещё было — что он будет стоять на помосте рядом с поварами и пробовать все блюда.

— Ну?

— Так вот я про помост-то и думала! — Наталья вскочила. — Я про должность не думала вообще. Я, как прочитала, сразу увидела как стою на помосте, вокруг орут, и мне дают пробовать всё. Я себя там увидела, понимаете? Я это как картинку увидела, ещё до того, как согласилась!

Ольга медленно выпрямилась в кресле.

— Повтори, — сказала она.

— Что повторить?

— Что ты увидела.

— Себя, — сказала Наталья. — На помосте.

В горнице стало очень тихо.

Ольга взяла чистый лист, посмотрела на него и вдруг положила обратно.

— Мамочки, — сказала она.

— Оля?

— Мамочки. — Ольга встала. — Наташа, я, кажется, поняла.

Она прошлась по комнате — это было так на неё непохоже, что Марфа села.

— Я всю жизнь рисую вещи, — сказала Ольга. — Меня так учили. Кувшин, ветку, свечу. И на вывесках рисуют вещи: сапог, крендель, бочку. Потому что вывеска говорит: тут сапоги. Она указывает.

— Ну?

— А ты сейчас сказала другое. — Ольга остановилась. — Ты сказала, что увидела не помост, а себя на помосте.

Наталья моргнула.

— Ну да.

— Не вещь, а себя при вещи.

Она схватила лист.

— Смотри.

Наталья с Марфой сдвинулись плечами, чтобы видеть обе.

Сначала на бумаге появился стол. Потом на столе миска, а над миской — руки, две крупные руки, разламывающие ломоть хлеба. Потом — лицо. Мужик, самый обыкновенный, с бородой, наклонился над миской, и брови у него были подняты, а рот приоткрыт, как у человека, который уже проглотил и теперь удивляется.

Ольга остановилась и отвела уголёк.

Наталья смотрела на рисунок и молчала.

Она вдруг почувствовала, что голодная. По-настоящему, всерьёз, хотя обедала полчаса назад, но ела плохо.

— Ой, — сказала Марфа. — Ой, я есть хочу.

— И я, — сказала Наталья.

— А там ничего не нарисовано! — Марфа ткнула пальцем. — Там в миске пусто! Оля, ты в миске ничего не нарисовала!

— Не нарисовала.

— А почему тогда…

— Потому что каждый сам себе домыслит, — сказала Ольга. — И домыслит то, что любит.

Она положила рядом два листа: горшок и мужика с миской.

— Горшок, — сказала она. — И вот это.

— Небо и земля, — сказала Наталья.

— Небо и земля, — согласилась Ольга. — А рисовала одна рука.

Наталья взяла лист с мужиком и подошла к окну, где было светлее.

— Оля, — сказала она. — А почему так никто не делает?

— Потому что так не рисуют.

— Как?

— Никак. — Ольга пожала плечами. — Рисуют иконы. Рисуют в книгах — святых, царей, битвы. Рисуют вензеля и травки на сундуках. А чтобы вот так — мужика, который ест, — этого не рисуют, потому что кому это нужно? Кто за это заплатит?

— Мы, — сказала Наталья.

— Вот. — Ольга улыбнулась одними уголками рта. — Мы.

Марфа переводила взгляд с одной на другую.

— Девочки, — сказала она. — Я не поняла, но мне нравится.

— Марфа, всё просто. — Наталья опустилась на корточки перед лавкой. — Мы не будем рисовать товар. Мы будем рисовать человека, которому от товара хорошо.

— А это можно?

— А почему нельзя?

Марфа подумала.

— Ну… а вдруг это грех? — сказала она. — Люди-то на образах.

Все трое замерли.

Глашка, стоявшая всё это время у двери, тихонько перекрестилась.

— Это не образ, — сказала Ольга твёрдо. — Это мужик с миской. На образе нимб, а тут борода и крошки. Никто не перепутает.

— А ты нимб не рисуй, — сказала Наталья.

— Я и не собиралась!

— Ну и всё тогда.

Марфа облегчённо выдохнула и потянулась за пастилой.

Наталья снова взяла оба листа и положила рядом. Горшок и мужик. Мёртвое и живое.

И тут в голове у неё щёлкнуло второй раз за час, и она поняла, что вот сейчас начнётся самое трудное.

— Оля, — сказала она. — А этот мужик — он кто?

— Никто. Я его выдумала.

— То-то и оно.

Ольга посмотрела на свой рисунок и вдруг нахмурилась.

— Продолжай.

— Ну вот смотри. — Наталья постучала пальцем по листу. — Он ест. Мы не знаем что. Мы не знаем откуда. Ты его придумала из головы, и он получился… — Она поискала слово. — Он получился любой. Любой мужик, любая миска.

— И что?

— А то, что человек посмотрит и скажет: ну мужик. И пойдёт мимо. Ему надо, чтоб это было про соль. Или про пасту. Про то, что мы продаём.

— Так я нарисую соль.

— А ты её видела?

Ольга открыла рот и не ответила.

— Ты видела варницу? — спросила Наталья. — Хоть одну? Как её варят, из чего, кто её варит?

— Нет.

— И я нет. И Марфа нет.

— А я один раз соль на торгу покупала, — сказала Марфа.

— Марфа!

— Я к тому, что она серая была и с камешками. Я потом маменьке жаловалась.

Наталья прошлась по комнате.

— Вот и получается, — сказала она. — Мы сейчас с вами сядем и нарисуем красивую картинку из головы. И она будет враньё. Красивое такое, гладкое враньё, где мужик в чистой рубахе улыбается непонятно чему.

Ольга взяла свой рисунок и посмотрела на него по-новому.

— Он в чистой рубахе, — сказала она.

— Что?

— У меня мужик в чистой рубахе. — Ольга положила лист. — Наташа, я его срисовала с нашего конюха, а конюх у нас чистый ходит, потому что маменька гоняет. А тот, кто соль варит, он какой?