Шеф с системой. Синдикат (СИ), стр. 15
Наталья походила по горнице.
Она подошла к окну, посмотрела на улицу, вернулась, села, встала снова. Внутри у неё было нехорошо и мутно, и она никак не могла разобрать, отчего именно.
А потом разобрала.
— Знаете, что самое обидное? — сказала она. — Все при деле. Анька при деле. Фёкла при деле, у неё очередь до угла. Мадам Фёкла, Марфа! Она вредная старуха, которая всю жизнь шила боярыням платья, — и та теперь при большом деле, потому что ей лекала оставили.
— Ну так и хорошо.
— Хорошо. А мы что?
— А мы боярышни, — сказала Марфа. — Мы должны ездить в гости и ждать, пока нас сосватают.
— Вот! — Наталья ткнула в неё пальцем. — Вот именно! И вот я лежу и жду, пока меня кто-нибудь позовёт. А меня никто не позовёт, Марфа, потому что все уехали, и Александр Владимирович думает про своё дело и зовёт тех, кто полезен, а про меня он вспомнит… — Она махнула рукой. — Никогда он про меня не вспомнит. И правильно, потому что зачем я ему.
— Он тебя звал, — сказала Ольга, не отрываясь от листа.
— Когда?
— Три раза. На отбор, потом на турнир, потом к Фёкле.
— Так то когда было!
— То и было. — Ольга подняла голову. — Я к тому, что тебя зовут, когда ты нужна. А сейчас ты не нужна. Придумай, зачем ты нужна, — и позовут.
Наталья застыла посреди комнаты.
— Оля, — сказала Марфа. — Ты иногда такая гадина.
— Я наблюдательная.
Наталья не ответила. Она стояла и смотрела в стену, и в голове у неё сдвинулось что-то тяжёлое, а потом вроде бы даже щёлкнуло.
Потом она развернулась и пошла к сундуку.
— Наташ? — сказала Марфа.
Наталья откинула крышку и начала копаться.
В сундуке лежало всё, что она привезла из Вольного Града и не отдала Глашке разбирать, потому что Глаша выбросила бы половину. Лента с турнира. Щепка от помоста, которую она отломила на память и потом стеснялась в этом признаться. Сушёный цветок неизвестного происхождения. Счёт от мадам Фёклы, зачем-то сохранённый.
И на самом дне, между свёрнутым платком и коробочкой из-под пастилы, — сложенный вчетверо, мятый, потёртый на сгибах лист бумаги.
Наталья достала его и развернула.
Буквы оттиснуты неровно, местами бледно, кое-где чернила смазались. Бумага дешёвая, серая, с соринками. Кто-то — наверное, тот, кто это оттискивал, — посадил в углу жирный отпечаток пальца.
«Александр Веверин, хозяин трактира „Веверин“ и ктитор Северной епархии, ищет Голос Арены…»
— Ой, — сказала Марфа, заглянув через плечо. — Ты его сохранила?
— Я всё сохраняю.
— Ты сохранила щепку от помоста!
— Это была особенная щепка.
Наталья села на крышку сундука и разгладила лист на коленях.
Она смотрела на него и вспоминала, как Марфа влетела тогда в горницу, вся мокрая, и сунула ей эту бумажку под нос. Как она прочитала и села. Как весь вечер орала про мясо перед зеркалом, а Глашка крестилась у стены.
Вся её настоящая жизнь за последнее время началась с этого мятого листка.
— Марфа, — сказала Наталья медленно. — А откуда у тебя вообще это взялось?
— Так на воротах висело. Я мимо шла и сорвала.
— На воротах.
— Ну да. Их там штук пять висело, на разных. И в лавках лежали, и на торгу мальчишки раздавали.
— А кто их делал?
— Откуда я знаю? Веверин и делал, наверное.
— Он их не рисовал, — сказала Ольга.
Обе обернулись.
Ольга смотрела на листок из своего кресла, прищурившись.
— Дай сюда.
Она взяла лист, поднесла к свету, повернула, поскребла ногтем угол.
— Оттиск, — сказала она. — Тут доска резаная. Видишь, буквы вдавлены, а не написаны? Их вырезали на дереве зеркально, намазали краской и прижали бумагу. Одну доску вырезал — и делай хоть сотню.
— Сотню⁈ — Марфа вытаращилась.
— Сколько бумаги хватит, столько и рисуй. — Ольга вернула лист Наталье. — Работа грубая, резчик спешил. Но сделано толково.
Наталья держала бумажку двумя руками.
Сердце у неё стучало так, как стучало тогда, у ограждения в Управе, за секунду до того, как она через него перелезла.
— Девочки, — сказала она. — Девочки. Стойте.
— Опять начинается, — сказала Марфа с удовольствием.
— Стойте, стойте. — Наталья вскочила. — Вот смотрите. Вот эта бумажка. Она страшная, косая, тут палец чей-то отпечатался. Правда?
— Правда.
— И что она сделала? — Наталья потрясла листком. — Она подняла меня с лавки. Я из-за неё через ограждение перелезла при всём городе. Я из-за неё орала про мясо перед сотней человек! Из-за вот этой вот бумажки!
Глаша у двери на всякий случай перекрестилась.
— И это он просто про отбор писал, — сказала Наталья. — Одну строчку. А теперь думайте. Через месяц у него будет соль. Сыр. Мясо это сушёное для войска. Соус какой-то из рыбы. И паста.
— А что такое паста? — спросила Марфа.
— Вот!! — Наталья хлопнула в ладоши так, что Глаша подпрыгнула. — Вот, Марфа! Ты не знаешь! Я не знаю! Оля, ты знаешь?
— Нет.
— И никто в столице не знает! А он это сделает и привезёт сюда, и что? Поставит горшок на прилавок. Человек подойдёт, спросит — что это? Ему скажут — паста. Он спросит — а это что? А ему никто не ответит, потому что никто не видел! И он уйдёт и купит то, что знает.
В горнице стало тихо.
Ольга медленно отложила уголёк.
— Пятнадцать родов с ним, — сказала она.
— Что?
— На Совете за него было пятнадцать родов. Мне отец говорил. — Ольга смотрела в окно. — Пятнадцать хозяйств, и каждое что-нибудь делает. И всё это надо кому-то продать.
— Вот! — Наталья села рядом с ней на подлокотник. — Оля! Вот именно! Он про это не подумал! Он думает, как сварить, и не думает, как рассказать! А я умею рассказывать, я это делала при сотнях людей, у меня после турнира три дня голоса не было!
— И что ты предлагаешь? — спросила Марфа.
Наталья подняла мятый листок над головой.
— Делать вот это, — сказала она. — Только по-настоящему. Много. Для всего Синдиката. Чтобы вся столица знала, что такое паста, ещё до того, как она сюда приедет.
Марфа медленно поставила на лавку то, что жевала.
— Наташ, — сказала она. — А доски-то кто резать будет?
— А у тебя батюшка чем занимается?
— Ну… — Марфа моргнула. — Лес возит. И мастерская у него, мебель режут, мне поставец делали, я три месяца ждала…
— Значит, есть резчики.
— Есть, — сказала Марфа неуверенно. — Наташ, они мебель режут. Дубовую.
— А доску с буквами не смогут?
Марфа открыла рот. Закрыла.
— Смогут, — сказала она. — Наверное, смогут. Там же плоское.
— Бумага, — сказала Ольга.
— Бумага дорогая, — согласилась Наталья. — Но она есть. У моего батюшки в приказе её сундуками возят.
— Твой батюшка тебе казённой бумаги не даст.
— А я и не у батюшки просить буду.
Ольга подняла бровь.
— А у кого?
— У Синдиката, — сказала Наталья. — Это же им нужно. Пусть и платят.
Марфа засмеялась, потом перестала.
— Погоди, — сказала она. — А клеить-то мы их куда будем?
— На стены.
— На чьи стены⁈
— На все, — сказала Наталья. — На ворота, на заборы, на стены. Где люди ходят, там и клеить.
Марфа посмотрела на Ольгу. Ольга смотрела на Наталью.
— Наташ, — сказала Марфа осторожно. — У нас так не делают.
— У нас и пасты не делают.
Ольга откинулась в кресле и вдруг улыбнулась одними уголками рта.
— Хорошо, — сказала она. — Допустим, доски будут. Допустим, бумага будет. Допустим, мы это налепим на весь город.
— Ну?
— А что ты на них нарисуешь, Наташа?
Наталья открыла рот и остановилась.
— Ну… — сказала она. — Что паста есть. И где брать.
— И всё?
— А что ещё?
Ольга взяла свой лист, посмотрела на него, потом перевернула чистой стороной вверх и положила на колени.
— Вот это, — сказала она, — и есть самый интересный вопрос.
— Ну хорошо, — сказала Наталья. — Пиши: «Паста».
— Написала.
— «Продаётся в лавке такой-то».
