Хороший остров 3 (СИ), стр. 50

Спасибо каждому, кто нашёл минуту, вернулся к началу и оставил пару слов. Теперь новенький, открыв первый том, увидит на берегу вас, а это лучшая встреча, какую я мог ему устроить.

Отдельное спасибо тем, кто признался про синюю жабу. Я всё запомнил.

Читаем дальше. Остров ещё не всё показал.

Глава 20

До рассвета я так толком и не уснул. Ложился на правый бок, и через какое-то время бок затекал. На спину лечь не давала лопатка, которую Инна промыла и велела не тревожить. На левый я вовсе не ложился.

Когда над стеной Кольца посерело, я встал и пошёл к ручью.

Леонид и Женя сидели у дыры в круге, у самой стены, там, где берег уходил к воде. Огонь у них почти прогорел. Женя подкладывал в него по тонкой ветке и смотрел в темноту за кругом, а Леонид сидел, привалившись спиной к стене Кольца, с дубиной на коленях, и, по-моему, спал с открытыми глазами.

— Ну что? — спросил я.

Женя вздрогнул и обернулся.

— Никого, — сказал он. — Совсем никого, Андрей. Один раз за ручьём что-то хрустнуло, но далеко, и больше не повторялось. Я, возможно, ошибаюсь, но, по-моему, это было дерево. Оно само упало, его никто не ронял.

— Стая не возвращалась?

— Нет. Я слушал до самого рассвета, и голосов не было, ни от загона, ни из-за ручья. Только то дерево.

Леонид открыл глаза как следует и потянулся так, что у него хрустнуло в плечах.

— Вся ночь коту под хвост, — проворчал он. — Сидели, сидели, как два дурака у костра, а никто не пришёл. Хоть бы одна гиена из вежливости заглянула.

— Не зря, — сказал я. — Пришли бы, если бы вас тут не было.

— Это ты так думаешь.

— Это я так знаю. Им вчера хватило.

Леонид хмыкнул, но спорить не стал. Он поднялся, опираясь на дубину, и посмотрел на дыру, у которой просидел всю ночь.

Дыра была обычной. Одна ямка в траве на краю берега, а по бокам, справа и слева, два камня круга, которые теперь стояли друг от друга дальше, чем нужно. Если бы ночью стая пошла здесь, а не у загона, мы бы узнали об этом, только когда заревели бурёнки.

Камень, который Женя бросил вожаку под ноги, лежал у загона на том месте, где упал. Надо было вернуть его сюда.

— Женя, — сказал я. — Пойдём за камнем.

— Сейчас?

— Пока светает и все спят. Днём тут начнут ходить, и каждый захочет помочь.

Женя кивнул и встал. Он вытер ладони о штаны, хотя руки у него были сухие, и пошёл со мной вдоль круга к загону.

Камень лежал в траве, немного в стороне от середины широкого места. Вокруг него трава была вырвана с корнем и раскидана, земля разворочена, и чуть дальше, за кругом, виднелась борозда. Это вожака вчера протащило по земле. Я посмотрел на борозду и подумал, что зверь этот, похоже, весит больше меня.

— Бери, — сказал я. — Я пойду с тобой справа.

Женя присел, подсунул под камень ладони и поднял его к животу. Камень у него в руках, как всегда, молчал. Я встал справа от Жени, так, чтобы между мной и камнем был он сам, и мы пошли обратно.

Пятно на левой руке за ночь не прошло. Оно не горело, как вчера, но под рукавом было тепло, и я всё время помнил, с какой оно стороны.

У ручья Женя опустил камень в ямку. Потом отошёл, и мы все трое посмотрели на камень. Он лежал спокойно.

— Всё, — сказал Женя и выдохнул. — Дыры нет.

— У ручья нет, — сказал я. — А у загона опять широко.

Широкое место у загона никуда не делось. Вчера мы сдвинули камни, чтобы закрыть дыру у тропы, и у загона между двумя камнями вышло двенадцать моих шагов. Потом туда упал Женин камень, и место закрылось. Теперь камень вернулся к ручью, а двенадцать шагов вернулись к загону.

Запасного камня у нас не было. Брать его было неоткуда, разве что опять раздвигать соседей и делать широко где-нибудь ещё.

Значит, камнями это место не закрыть. Зато его можно закрыть чем-то другим.

— Жердями, — сказал я вслух. — Поставим у загона заслон из жердей, вкопаем между камнями. Зверя он не остановит, но пройти посередине ему будет трудно, придётся идти вдоль, а вдоль он попадёт под камень.

— А кто будет ставить? — спросил Женя. — Стас же сегодня к шлюпке.

— Олег с Артёмом. Жерди рубить они умеют, а вкопать Стас им покажет, пока не ушёл.

Леонид зевнул во весь рот.

— Ты, парень, сам-то спал? — спросил он.

— Было дело.

— Врёшь.

— Ну, подремал, — поправился я. — А вы оба идите спать сейчас же. Женя, к Инне не заходи, она тебя на перевязку посадит, а тебе спать надо.

— Я здоров, — обиделся Женя.

— Я про это и говорю.

Женя хотел что-то сказать, потом передумал и пошёл в Кольцо. Леонид ушёл следом, волоча дубину за собой по траве, и я подумал, что если он так дойдёт до дальней стены, то борозда за ним будет не меньше, чем за вожаком.

Оставшись у ручья один, я умылся. Вода была такая холодная, что ломило зубы. Сон от этого не ушёл, зато голова стала ясной.

Солнце показалось над лесом. Пора было идти к Нине Петровне за её идеей.

Нина Петровна лежала на носилках у Борисова чурбака, под краем навеса, и уже не спала. Укрыта она была всё тем же одеялом до подбородка, но руки выпростала поверх и что-то перебирала пальцами.

Когда я подошёл, она повернула голову и улыбнулась.

— Милый, — сказала она. — А я вас жду. Всю ночь думала, а утром решила: пока не скажу, не усну, так и буду лежать и думать.

— Я пришёл, — сказал я и сел рядом на корточки. Бок отозвался, и я переждал. — Рассказывайте.

— Поршни, — сказала Нина Петровна.

Продолжения не было: она смотрела на меня так, будто сказала всё.

— Что такое поршни? — спросил я.

— Ой, — она даже приподнялась на локте. — Вы уж простите, я думала, все знают. У нас в деревне их дед мой ещё носил, когда я маленькая была, и отец потом, на покос и в лес. Это обувка такая, самая простая, проще не бывает. Из одного куска шкуры.

— Целиком?

— Ну да, — Нина Петровна показала руками, как будто держала перед собой что-то плоское. — Берёте шкуру, кладёте на неё ногу. Обводите, только не по ноге, а пошире, на ладонь со всех сторон. Вырезаете. Потом по краю колете дырки, через дырки пропускаете ремешок и стягиваете вокруг ноги, как мешок. И всё, милый. Шкура обнимает ногу, ремешок держит, ходите сколько хотите.

Я представил себе такую обувку и подумал, что шить её будет быстро, зато носить, наверное, неудобно. Потом вспомнил, что люди у нас ходят босиком, и про удобство думать перестал.

— Шить не надо? — спросил я.

— Ни стежка, в том и дело, — обрадовалась Нина Петровна. — Мы когда в войну… ну, не я, мама рассказывала, в войну нечем было шить, ниток не было, вот и делали. Ремешок из той же шкуры нарезаете, тонкий. Он и держит. Подошва, конечно, мягкая, камень под ногой чувствуешь, зато ногу не порежешь.

— А из чего её брать?

— Да любая, лишь бы сырая, невыделанная. Коровья лучше всего, на неё деды и брали, но…

Она замолчала и посмотрела в сторону загона. Ушастую мы зарезали, и Валера снял с неё шкуру, но говорить о коровьей шкуре Нине Петровне было, похоже, тяжело.

— Шкуры гиен у нас есть, — сказал я. — Сева!

Сева стоял у соседнего навеса и делал вид, что не слушает. Услышав своё имя, он подошёл так быстро, что чуть не споткнулся о носилки.

— Я тут, — сказал он. — Это я насчёт шкур слышал, в общем. Они у меня на кольях. Обе, как я говорил. Только они, наверное, уже не очень сырые, их же сколько дней на солнце…

— Это не беда, — Нина Петровна махнула рукой. — Сухую размочить надо, в ручей на ночь, а лучше на день, раз время есть. Она отмякнет, и режь её как хочешь. Сухая под ножом трескается, а размоченная режется как масло.

— К вечеру бы, — сказал я. — Столько ждать некогда.

— Тогда утром в ручей и до обеда, — подумав, сказала она. — Края отмякнут быстрее середины, а нам края и нужны, по краям дырки колоть. Ничего, справимся. К вечеру первые будут, если мне шкуру сюда принесут и будет чем дырки пробить.