Купол (СИ), стр. 33

— А сколько можно так?

— Долго. — Кулешов снял очки и положил их себе на грудь. — Человек без еды живёт недели три. Если есть вода. А у нас вода есть. Так что, Лёня, у нас с тобой ещё запас. Хватит до прорыва.

— А п-после прорыва?

— А после прорыва, — сказал Кулешов, — я съем целого барана. Сам. Без хлеба.

Лёня засмеялся шёпотом, и Пыжов, сидевший рядом с корой в зубах, сказал, что барана он Кулешову не даст, потому что на барана очередь, и первым в очереди стоит Бэтээр.

У лесных биваков лежали люди с запавшими глазами. Оружие держали на груди, почти не поднимались.

Шатров видел кавалеристов, которые вели коней в поводу, потому что кони не могли нести седоков. Видел раненых на волокушах, которых тащили такие же раненые. Видел генерала, один раз, мельком, у штабной землянки: невысокого, плотного, с лицом таким усталым, что Шатров отвёл глаза.

У штабной землянки стоял Белов, смотрел на проходящих. Скоро выведет корпус. Потом будут спрашивать, почему не всех. Шатров миновал штаб.

Генерал не окликнул, Шатров не остановился.

На восьмой день из-за Бэтээра чуть не подрались с конниками Буряка. Сам Буряк был ранен в руку ещё на перевозе, и рука у него загноилась, и ехать он не мог, и шёл пешком, ведя в поводу своего коня, серого, исхудавшего до скелета.

Вечером шестеро конников подошли к Бэтээру. Пыжов встал с автоматом. Рядом Шатров, Стрижов, Кулешов с пистолетом. Буряк подошёл и велел своим идти спать.

— Капитан! Они же жрут. У них конь.

— У них конь. А у нас мой.

Он подошёл к своему серому, постоял, погладил его по шее, по гриве, долго, и потом вынул пистолет и выстрелил ему в ухо. Серый упал, и Буряк постоял над ним, спрятал пистолет и сказал, не оборачиваясь, чтобы разделывали. Сивоконь, стоявший за ним, отвернулся, и Шатров видел, что по лицу у Сивоконя, по грязной, заросшей щетиной щеке, течёт.

Мясо Буряк поделил поровну, на эскадрон и на отряд.

Ночью, когда эскадрон и отряд спали вповалку у ручья, Сивоконь подсел к Шатрову у костра, долго молчал, грел руки и потом спросил, не глядя на него:

— Лейтенант. Ты ж на прорыв пойдёшь, с корпусом?

— До горловины пойду.

— А потом куда?

Шатров не ответил. Сивоконь подождал и кивнул сам себе, как будто услышал ответ.

— Вот и я так думаю, — произнёс он. — Ты вернёшься. На остров. К ним. Все в отряде знают, что вернёшься, хоть ты и молчишь. — Он пошевелил палкой угли. — А мне, лейтенант, с корпусом. Я кавалерист. У меня эскадрон. Капитан раненый, в эскадроне тридцать сабель, из них двенадцать с конями. Кто их выведет, если не я.

— Никто, кроме тебя, Игнат.

— Никто. — Сивоконь бросил палку в огонь. — Ты ей скажи, лейтенант. Шуре. Когда вернёшься. Скажи, что я не бросил. Что я при деле был.

— Скажу, Игнат.

— И скажи, что валенки чтоб берегла. Зимой пригодятся, — добавил он, а затем ещё немного посидел и ушёл.

Хорн вышел на них на девятый день, в двадцати километрах от горловины.

У ручья тропа уходила в густой ельник. Шатров остановил отряд. Бойцы сели кто где стоял. Он разглядывал противоположный берег.

Подлесок в рост человека, поваленные стволы, мох. В горах такие проходы старались обходить.

Справа болото. Слева крутой овраг, заваленный буреломом. Раненые там не пройдут.

Стрижов с двумя проверил ельник. Вернулся через двадцать минут: прошёл насквозь, ни следов, ни окурков. Шатров пустил отряд по одному, с интервалами. Сам шёл в середине, у Бэтээра.

Стрижов шёл впереди, метрах в двадцати, и, обернувшись, рассказывал через плечо, громким шёпотом, какую-то историю про Бэтээра. Про то, как Бэтээр, ещё зимой, в Гридине, съел у Пелагеи с верёвки простыню. Шатров эту историю не слышал и прислушался.

— … и Пелагея Ивановна выходит, а простыни нету, — говорил Стрижов, улыбаясь и шагая спиной вперёд. — Одна прищепка висит. А Бэтээр стоит, жуёт, и у него изо рта угол торчит, с кружевом. И Пелагея Ивановна ему говорит: ты, говорит, скотина, хоть бы кружево выплюнул, это ж…

Стрижов оборвал фразу, сел на тропу боком. Улыбка ещё держалась. Шатров увидел в ельнике блеск металла на уровне плеча. Вскинул ППШ, выпустил диск по этому месту. Из кустов вскрикнули по-немецки.

— Ложись! Все! Пыжов, коня в ручей!

Автоматы били с обеих сторон тропы. Кулешов отвечал из пистолета из-за корней: мин не было. Лёня прижимал рацию, стрелял одной рукой. В ручье Пыжов тянул голову Бэтээра вниз. Конь стоял по брюхо в воде, не дёргался.

Раненые отползали за ручей. Затем немецкий огонь стих. В ельнике трещали ветки под ногами уходящих немцев.

— Герр гауптман!

Второй голос ответил негромко.

Шатров сменил диск, дополз до места, где видел блеск. На мху гильза и кровь. Капли уходили вглубь, кровь осталась на ветках.

«Герр гауптман». Хорн? Шатров посмотрел на след. Раненого унесли быстро.

На ветке ели, на уровне плеча, висел клок серо-зелёной ткани, выдранный пулей из рукава, с широким швом. Шатров снял его и сунул в карман, и сам не знал зачем.

Стрижов сидел на тропе, где сел, боком, и улыбался.

Похоронили Стрижова у ручья под елью. Пыжов копал лопаткой, потом руками. Кулешов протирал очки, Лёня смотрел в землю. Шатров ждал, пока засыплют. Историю про простыню Стрижов не договорил.

Пелагея тоже не расскажет, что сказала Бэтээру про кружево.

Пыжов достал из-за пазухи красно-белую жестянку «Scho-Ka-Kola». Ту, одиннадцатую, спрятанную перед выходом на шоссе. Показал Шатрову. Убрал в боковой карман к банкам, сухарям и пуговице.

— Он бы съел. Если б дожил. Всё равно бы у меня выпросил.

Бэтээр стоял у ручья, мокрый по брюхо, и смотрел на свежую землю под елью. Потом наклонил голову и понюхал её, долго, шумно, и фыркнул, и отошёл. Отряд собрался и пошёл дальше, к горловине, не оглядываясь. До горловины оставалось двадцать километров. Двадцать километров и несколько дней до прорыва.

Глава 25

Двадцатого июня Шура привела к горловине сорок раненых и девять санитарок. Осунувшаяся, с потрескавшимися губами. Шатров не сразу узнал её.

Вела за руку бойца с перевязанными глазами. У Шатрова не остановилась.

— Сорок три ходячих. Дошли сорок. Трое остались в болоте. Лежачие с Аркадием Львовичем. Еды на неделю.

Повела раненого дальше. Шатров пропустил колонну.

Горловина была в двадцати километрах к юго-востоку от того места, где похоронили Стрижова. Это был узкий, километра в три, проход между двумя немецкими опорными пунктами, через лес и болото, за которым, по донесениям разведки, стояли передовые части десятой армии.

Четвёртый день корпус собирался у горловины. Первый прорыв назначили на ночь с двадцать первого на двадцать второе. Шатров помнил дату из учебника: выйдут двадцать четвёртого.

Отряд получил задачу вечером двадцатого, от штабного офицера, прискакавшего верхом на тощей кобыле, которую, видимо, по какой-то причине ещё не съели. Задача была простая: северное плечо горловины, высотка с отметкой двести шесть, заросшая березняком, и лесная дорога, идущая через высотку с севера, от немецкого опорного пункта в деревне Ржавец. Держать высотку и дорогу, пока корпус проходит горловину, не пускать немцев с севера во фланг и уходить последними.

— Сколько держать?

— Пока корпус не пройдёт, — ответил офицер. — Двое суток. Может, трое.

— А держать чем, товарищ капитан?

Капитан посмотрел на тридцать голодных бойцов, на исхудавшего коня. Развернул кобылу и уехал.

Держать пришлось трое суток.

Высоту Шатров обошёл за час. Редкий березняк, всё просматривается. Под лопатой камень. С севера подходит удобная дорога.

С вершины видна вся горловина. Немцы возьмут её — смогут бить по проходящим колоннам.

На второй день Кулешов нашёл у горловины два брошенных миномёта и шесть ящиков. Прицелов не было, мины — наши, восемьдесят два. С Лёней за четыре ходки перенесли на высоту. Серафим сел на ящик. Руки дрожали.