Купол (СИ), стр. 28

— Двадцать… двадцать один… двадцать два…

— Кирилл, пора.

— Сейчас, товарищ лейтенант. Сейчас. Ещё немного. Двадцать пять… двадцать шесть…

Головной паровоз уже сходил с моста на северный берег, когда Жаров повернул ручку.

Опора взлетела. Фермы выгнулись, цистерны столкнулись на переломившихся рельсах. Мост сложился в реку. Ударило по ушам.

Над первой цистерной поднялся огонь. Рванула вторая, третья. Бензин разлился по воде, течение понесло пламя к повороту. Занялись прибрежные кусты.

Паровоз повис на обломке фермы, накренился и сполз в огонь. В ста метрах жарило лицо. Шатров вжался в землю. Пламя шло вниз по реке, освещало берега.

— Симфония, — сказал Жаров. — Я говорил.

Жаров поднялся во весь рост. Полез на насыпь, смеясь. На рельсах раскинул руки и закричал, перекрывая рёв:

— Ба-а-а-ба-а-ах!

— Жаров! Вниз!

Из северного дзота ударила длинная очередь. Жаров повернулся к нему, упал с насыпи в кусты.

Кулешов положил на дзот четыре мины подряд, и дзот замолчал.

Шатров и Стрижов вынесли Жарова к лошадям. На руках он оказался маленьким и лёгким. Положили поперёк Бэтээра, закрепили ремнями. Конь не переступал, косился назад.

До рассвета шли лесом на север. Над Угрой стояло зарево, рвались цистерны. Ведерников молчал, затем сказал:

— Тридцать лет по нему ездил. Не думал, что обрадуюсь, когда рухнет.

Помолчал ещё.

— Парня жалко. Весёлый был.

Лёня передал в штаб: «Мост. Нет». Через полчаса приняли поздравление и вопрос о потерях.

— Один, — сказал Шатров.

Лёня отстучал. Больше не спросили.

На привале Пыжов разобрал мешок Жарова. Две шашки тола, клещи с развилки, спички. Банка ливерной колбасы. Как у Жоры. Старшина повертел её и убрал за пазуху.

Хоронили Жарова на следующий день, в деревне Каменка, на маленьком кладбище у разрушенной церкви, под старой липой, в двадцати километрах от Угры.

Копали все по очереди. Ведерников, Пыжов, Лёня с больными пальцами. Вывели ровные стенки.

— Кирилл бы одобрил, — сказал Стрижов.

Кулешов, стоявший у края, вынул из кармана огрызок карандаша и на обструганной доске, которую поставили вместо креста, написал: «Сержант Кирилл Жаров. Сапёр. Саратов. Май 1942». Потом подумал и приписал ниже, мелко: «Бабах». Никто ему не сказал, что это лишнее.

В тот же вечер, в Каменке, их догнал связной от Лопатина. Партизанские железнодорожники по всей линии знали про мост к утру, и к полудню знали, что немцы делают. Мост восстанавливать будут месяц, может, два. А танки, которые шли на платформах с юга, от Брянска, и которые должны были пройти по мосту, немцы развернули назад и пустили в обход. Через узловую станцию под Вязьмой. Там, на узле, их будут разгружать с платформ и дальше пойдут своим ходом, на север, к Дорогобужу.

— Когда разгружают?

— Разгружают уже, — ответил связной. — Первый эшелон вчера пришёл. Второй сегодня ночью. Третий завтра.

Кулешов сидел у костра над таблицами. При словах связного потянул к себе карту Ведерникова.

— Серафим. Мин сколько?

— Сорок девять, — ответил Кулешов, не поднимая головы. — И до узла, если по карте Ведерникова, километров сорок. — Он наконец поднял голову, и очки у него блеснули. — Товарищ лейтенант, на узле ведь не мост. На узле ведь стрелять надо.

Глава 21

Ведерников перевернул немецкую карту, взял уголёк. Начертил главный путь, сортировку, депо и рампу.

— Вот главный ход, — говорил он, ведя уголёк. — Вот сортировка, тут шесть путей. Вот депо, вот водокачка. А вот тут, на отшибе, к западу, тупик. Рампа. Её в девятьсот четырнадцатом ставили, для кавалерии, коней грузить. Длинная, каменная, вагонов на двадцать. Немцы там танки и снимают. Больше негде. На главном ходу нельзя, там поезда. На сортировке тесно. Только рампа.

— Сколько от рампы до леса? — спросил Кулешов.

— До леса-то? — Ведерников прищурился на уголёк. — Лес тут, за полем. Поле ровное, раньше овёс сеяли. Я думаю, вёрсты две с половиной. Может, меньше.

— Мне нужно точно, Семён Ильич. Не может, а точно.

Ведерников поднял глаза. Кулешов ждал с карандашом в зубах, очки сдвинул на лоб.

— Точно не скажу, — покачал головой Ведерников. — Скажу вот что. От стрелки номер семь до рампы четыреста саженей, это я знаю, мы их шагами мерили, когда рельсы меняли. А от стрелки до опушки, где будка обходчика, я ходил пешком тридцать лет, туда и обратно, и выходило двадцать две минуты. Шагом.

Кулешов вынул карандаш изо рта, записал, посчитал на полях, зачеркнул, посчитал снова.

— Две тысячи триста метров, — произнёс он. — Плюс-минус сто. Это много, плюс-минус сто. Мне нужна вилка.

— Какая ещё вилка, сынок?

— Пристрелочная. Одна мина — недолёт, одна — перелёт, третья — в цель. Но для вилки нужно видеть, куда падает. А из леса рампы не видно. Там, — он ткнул карандашом в карту Ведерникова, — бугор. Насыпь старой ветки. Она закрывает.

Шатров подтянул карту. Между станционными путями просвечивали немецкие обозначения на обороте.

На такой дальности рассеивание большое. Нужен наблюдатель на насыпи и связь с миномётом.

— Лёня, телефон, который с Бекетова, живой?

— Ж-живой, товарищ лейтенант. Я его б-берёг.

— Провода сколько?

— К-километр. С-с лишним.

— Хватит. Лёня, Власов, Стрижов. Втроём идёте на насыпь, с телефоном. Кулешов в лесу, у опушки. Вы ему кричите, куда упало, он поправляет. Кричать, Лёня, не надо. Надо говорить.

Лёня покраснел, а Никита Власов, долговязый связист из второй волны, прибившийся к отряду у Луг вместе с Вадиком Морозовым и две недели ходивший у Лёни в подручных, хмыкнул и сказал, что говорить будет он, а Лёня будет крутить ручку.

Шли двое суток. За десять километров до узла оставили Бэтээра в овраге. Миномёт разобрали, понесли сами. Кулешов взял плиту. На привалах садился на неё, не отдавал.

Середина мая. Лес оделся листвой. На привалах перекрикивали птиц. До «Ганновера» оставалась неделя.

Операция «Ганновер». Три немецкие дивизии, танки, авиация, против корпуса, который пять месяцев воюет в тылу, без пополнения, без горючего, почти без патронов. Танки, которые сейчас снимали на рампе, шли туда. Если их не будет, немцам придётся начинать с тем, что есть, а с тем, что есть, у них выйдет хуже, чем в учебнике.

В больнице восемьдесят раненых, сорок лежачих. Даже день задержки пригодится на эвакуацию. Впереди Кулешов споткнулся и выругался по-латыни.

Рампу немцы освещали прожекторами. Это Шатров увидел первым с насыпи, когда Стрижов вывел его туда посмотреть в первом часу ночи.

Два прожектора освещали рампу с концов. Танки по одному съезжали с платформ. Гусеницы лязгали по камню. Солдаты бежали с фонарями, офицер махал руками.

Средние, с длинными стволами. Для «Ганновера». На соседнем пути шесть цистерн. От одной протянули шланг, заправляли прямо у рампы.

— Тридцать два, — сказал Стрижов шёпотом. — Я считал. Двенадцать уже сняли, стоят за рампой, в поле. Двадцать ещё на платформах. Вторые сутки снимают, по ночам.

— Лёня. Связь есть?

Лёня, лежавший рядом с телефоном, покрутил ручку, прижал трубку к уху и поднял палец. Власов, лежавший за ним, протянул руку, взял у Лёни трубку и сказал в неё, негромко, одно слово: «Готов». В трубке ответили, и Власов передал Шатрову: Кулешов готов.

Жаров предложил бы заряды под рампу. Тола не было. В лесу ждал Кулешов с сорока девятью минами.

— Первую, — сказал он. — По рампе, по центру.

Власов передал, и прошло секунд двадцать, прежде чем со стороны леса донёсся глухой хлопок, едва слышный, и через долгие секунды на поле перед рампой, метрах в ста от неё, вспух разрыв. Недолёт, и на рампе никто не обратил внимания. В рёве моторов и лязге гусениц одиночный разрыв в поле был слышен не больше, чем хлопок двери.

— Недолёт сто. Правее двадцать.