Купол (СИ), стр. 10

Шатров смотрел в огонь. Остров, десант, май сорок первого. Крит. В учебнике — немецкие парашютисты, убитые в оливковой роще. Тот офицер выжил. Теперь приехал сюда.

У соседнего костра Шура, разложив на коленях парашютный купол, резала его ножницами на длинные полосы, на бинты, и Пыжов, заметив это, издал тот же звук, что при разлитом коньяке. Шура на звук даже не обернулась.

Глава 7

— Один купол, — сказала Пелагея, раскладывая на столе парашютный шёлк. — Это у меня сорок кофточек, если кроить с умом. Или двадцать, если бабы кроят сами. А бабы кроят сами.

— И что из этого следует, Пелагея Ивановна? — спросил Пыжов.

— А то следует, старшина, что курс у меня сегодня двадцать яиц за клин. Не тридцать. Я вам на прошлой неделе давала тридцать, так то до Масленицы было. На Масленицу яйцо дорогое, на блины идёт.

Пыжов почесал затылок. Шатров сидел у окна с кружкой трофейного кофе и слушал торг. Пелагея держала шёлк в сундуке. Выдавала по клину, по два, брала яйца, масло, валенки, носки и самогон.

Курс Пелагея меняла каждый день. К четвергу масленичной недели в соседних деревнях бабы уже надевали шёлковые кофточки поверх тулупов и выходили к колодцу. Шатров услышал об этом, отставил кружку. Купола теперь увидит любой полицай. В избу внесли блины.

Блины пекли у Пелагеи и ещё в двух избах, носили горячими стопками. Немецкую муку и датское масло Пыжов выдал под личную ответственность. Коробки пересчитал дважды.

К блинам подали настоящий мёд, спрятанный от немцев ещё в ноябре. Эрзац-мёд оставили на краю стола. Бойцы ели молча, тянулись за добавкой.

Жора съел двенадцать блинов: «В Ростове это на разогрев». Стрижов остановился на девяти, объявил, что спортсмену больше нельзя, и взял ещё три. Кулешов складывал блины вчетверо. Лёня сидел у печки с забинтованными кистями. Шура кормила его и ругалась: опять станет греть батареи голыми руками — сама отрежет, без наркоза.

— Ш-шура. Я ж для д-дела.

— Для дела у тебя голова есть. А руки для рации. Без рук рация не нужна, ешь давай.

Лёня ел. Батареи, отогретые на его груди, всё-таки ожили на четвёртый день, и рация, найденная в тюке, заговорила. Лёня поймал Москву, и отряд целый вечер сидел в избе у Пелагеи вокруг приёмника и слушал сводку, в которой не было ни слова ни про Гридино, ни про станцию, ни про них, а было про Калининский фронт, и все слушали, не шелохнувшись.

С бригадой связаться не удалось. Бригада молчала, или слушала на другой волне, или у неё тоже замёрзли батареи.

Гармонь взяли у Фроловых. Играл Алик Горелов, второй номер Шпака, тихий, с оспинами на лице, из Касимова. После Сеньки Жора неделю не подпускал его к пулемёту. Горелов таскал диски, не спорил. Теперь Шпак сидел рядом и слушал «Катюшу», «Синий платочек» и касимовский наигрыш. Бабы подпевали.

Сивоконь пришёл на гармонь из соседней деревни, где стоял эскадрон, пришёл пешком, в начищенных сапогах и с кубанкой набекрень. Постоял у порога, оглядел избу, нашёл глазами Шуру и направился к ней через всю избу прямо.

— Разрешите пригласить, товарищ санинструктор.

— Не разрешаю, — сказала Шура, не поднимая головы от Лёниных бинтов. — У меня раненый.

— Раненый подождёт. Раненый вон блинами обложен.

— А ты, старший сержант, если такой здоровый, дров принеси. Пелагея Ивановна третий раз просит.

Сивоконь постоял, подумал, пошёл и принёс дров. Шура на него не посмотрела. Он принёс ещё. Шура сказала «спасибо» таким тоном, каким говорят «вольно», и Сивоконь ушёл сидеть на лавку к Стрижову, и они вдвоём, конник и лыжник, до вечера мрачно пили самогон и поносили санитарную службу.

На третьем стакане Стрижов признался, что никогда не видел Шуру танцующей. На четвёртом Сивоконь пообещал: до конца зимы она с ним потанцует, или он не кубанец. Шатров допил кофе. Обещание запомнил.

Пелагея подсела к нему на лавку у печи, когда гармонь ушла в сени, а за ней ушла половина избы.

— А ты сам-то чей будешь, командир? Откуда?

— Издалека, Пелагея Ивановна.

— Все вы издалека. — Она оправила на коленях передник. — Мать-то есть?

— Есть. Где-то есть. — Шатров подумал о женщине, которую никогда не видел и которая пекла пироги курносому лопоухому мальчику. — Напишу ей, как почта заработает.

— Напиши. Мать, она ведь каждый день ждёт, а не по праздникам. — Пелагея помолчала, глядя на полати, где под лоскутным одеялом сопели двое, Нюрка и Митька, внуки, которых ей оставила в сорок первом невестка, ушедшая рыть окопы под Вязьму и не вернувшаяся. — Мой-то Васёк тоже вот не пишет. С июля. Ну да у вас, у военных, почта своя, мне не понять. Ты поспи, командир. Вон глаза какие красные, как у кролика.

Он пошёл спать и долго лежал на лавке в сенях, слушая, как Пелагея гремит у печи ухватами и шёпотом ругает кошку.

В пятницу из Кузьминского прибежала девчонка и сказала, что взяли троих.

Кузьминское — большое село в девяти километрах. Земская больница, волостная полиция, человек двадцать. Пыжов послал туда троих с шёлком: купить валенки. Пелагее передали, что там продают настоящие, катаные.

Федот Кривцов, ездовой, и двое недавно прибившихся десантников. Шли без оружия, в крестьянских тулупах, с шёлком под полой. Полицаи взяли всех троих в избе торговки. Девчонка сказала: пришли сразу туда, знали, кого искать.

— Их в холодной держат, — сказала девчонка, дуя на обмороженные пальцы. — В подвале, под управой. Полицаи в воскресенье гуляют, Масленицу, у начальника, у Ерохина. А в понедельник, сказали, за ними немцы приедут. Которые в белом. Тётка Пелагея, а правда, что немцы за них корову дают?

Пыжов стоял у печи. Снял шапку, помял и снова надел.

— Моя вина, товарищ лейтенант. За валенками я их посылал. Мне и отвечать.

— Отвечать будешь потом, старшина. Сейчас думать будем. — Шатров повернулся к девчонке. — Кто у них там начальник, этот Ерохин? Откуда взялся?

— Ерохин? Он раньше в Кузьминском в сельпо заведовал, — сказала Пелагея вместо девчонки. — Воровал так, что его и при советской власти хотели посадить, да не успели. Теперь, говорят, немцы ему за каждого вашего двойную плату дают. А за этих троих ему кто-то из новых немцев лично обещал. Хромую Настю, которой шёлк продавали, он сам к себе приводил, спрашивал, кто в кофточках ходит. В кофточках! — Пелагея стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Вот, значит, по чему они ищут. По кофточкам.

Шатров посмотрел на шёлк на столе. Офицер с Крита осмотрел убитого на станции, затем появились приказы сдавать купола. Теперь Ерохин ищет кофточки. Цепочка дошла до их торговцев.

Шатров отодвинул шёлк, потянул к себе карту.

Пелагея взялась собирать со стола кружки.

— Ряженые, — сказала она. — На Масленицу по сёлам всегда ряженые ходят. Медведь, коза, цыган, баба с лопатой. Полицаи и сами до смерти ряженых любят, им скучно. Я к Ерохину каждый год на Масленицу ходила с самогоном, он у меня покупает, у него своего нет, у него руки кривые. И в этот год пойду. А вы со мной. Ряжеными.

— Нет. Вас не возьму.

— А без меня, товарищ командир, вас на порог не пустят. — Пелагея даже не обернулась. — Меня там каждая собака знает, а вас, слава богу, никто. Лица сажей вымажете, вывернете тулупы, кто вас там узнает. Автоматы под тулупы. Я вас сама наряжу.

В субботу к вечеру Пелагея нарядила их в своей избе. Шпаку — красный платок, юбку поверх ватных штанов, серьгу из проволоки. Жора посмотрелся в осколок зеркала:

— На Богатяновке за такое зарезали бы. Из зависти.

Стрижов был козой: вывернутый тулуп, рога из берёзовых сучьев, борода из пакли. Кулешов, самый высокий, стал журавлём. Ему надели на голову длинный деревянный клюв, и клюв закрывал его очки, так что Кулешов не видел ничего, кроме собственных валенок. Жаров был медведем, в тулупе покойного полицая, вывернутом наизнанку. Он рычал так натурально, что Бэтээр, стоявший у крыльца, шарахнулся и потом полчаса не подпускал его к саням.