Развод. Извинений не дождешься! (СИ), стр. 13

– А вот ещё что, – мужчина не унимается. – У вас на слайде указано, что частота минорного аллеля в контрольной группе составляет четырнадцать процентов. Это в два раза выше, чем среднеевропейские показатели. Вы не находите это странным?

– Это… Может быть, ошибка…

– Ошибка? На защите диссертации? – мужчина обводит рукой зал. – Коллеги, мы здесь собрались не для того, чтобы ошибки исправлять.

В зале начинается шум. Люди перешёптываются, качают головами. Члены совета переглядываются.

Я смотрю на Адель. Она стоит у кафедры, белая как мел. Папка в её руках дрожит.

И в этот момент поднимается Соколов.

Он встаёт медленно, спокойно, поправляет пиджак. Обводит взглядом зал, и все тотчас замолкают.

– Уважаемый председатель, – голос у него ровный, почти ленивый. – Позвольте мне задать соискательнице несколько вопросов.

Волошин кивает.

Соколов поворачивается к Адель. Смотрит на нее одновременно спокойно, и при этом так тяжело, что даже мне становится неловко.

– Вы утверждаете, что у вас данные по метрике Корса получились ниже, чем ваши данные? – спрашивает он.

– Да, – Адель кивает, не понимая, к чему он клонит.

– Значит вы предполагаете, что с помощью полученных данных можно будет лечить пациентов?

– Да. Это цель моей работы, – отвечает Адель уже смелее.

– Вы осознаёте, что для этого нужно провести ещё множество клинических исследований?

– Да, конечно, – она почти обижена. – Любой учёный это понимает.

– Согласовано ли у вас проведение этих исследований с больницами?

– Да, разумеется! К чему эти…

– И последний вопрос, – Соколов делает шаг вперёд. Голос его становится тише, но от этого только жёстче. – Вы украли эти данные?

– Да, но я…

Зал замирает и мгновенно погружается в тишину.

Адель стоит в полном шоке разинув рот, и только сейчас понимает, что сказала…

Она призналась в краже данных! Только что! Перед всем советом, она призналась, что это не ее данные!

Глава 17 Признание

Зал просто замирает от шока, когда все понимают, что она сказала.

Это «да» повисает в воздухе, как приговор. Я смотрю на Адель, которая стоит у кафедры, белая как мел, и только сейчас, кажется, начинает осознавать, что произнесла вслух.

– Ой, нет! – вырывается у неё. Голос высокий, панический.

– Я не то хотела сказать! Вы меня не так поняли! Я имела в виду, что я свои данные использовала… Просто проверенные! Я…

Но зал уже не слушает.

Шум нарастает, как лавина. Люди переговариваются, качают головами, тычут пальцами в сторону Адель и Игоря. Кто-то смеётся нервно, кто-то возмущённо цокает языком.

Соколов делает шаг в сторону комиссии, поправляет пиджак и смотрит на председателя.

– Простите, – говорит он, и его голос перекрывает гул. – После такого заявления мы не можем продолжать защиту.

– Это возмутительно! – Игорь вскакивает с места, чуть не опрокинув стул. Лицо у него багровое, глаза бешеные. – Вы просто манипулировали моей аспиранткой! На самом деле она всё делала сама! Ей нечего было скрывать, вы надавили на неё, она растерялась, её спровоцировали!

– Игорь Константинович, – раздаётся из задних рядов чей-то спокойный, весомый голос.

Я оборачиваюсь. Это один из членов совета. Пожилой профессор с густой седой бородой, которого я видела несколько раз на кафедре. Он смотрит на Игоря поверх очков.

– Вас мы будем спрашивать в последнюю очередь, – говорит он. – Мы уже все знаем, как ваша аспирантка потом перед вами отчитывается.

– Да как вы смеете?! – Игорь почти кричит. – Вы не имеете права! Я…

– Коллеги! – председатель совета Волошин стучит по столу. – Прекратите! Давайте по существу, по очереди. Я предоставляю слово официальному оппоненту.

Игорь замолкает, но не садится. Стоит, как вкопанный, тяжело дыша.

Первый оппонент, низенький, плотный мужчина с лысиной и цепкими глазами, встаёт и разводит руками.

– Уважаемые коллеги, – говорит он. – Простите мне мою прямолинейность, но ваша аспирантка несёт какой-то бред. У неё вообще данные со смыслом не сходятся. Я даже не знаю, что тут комментировать. Такое ощущение, что вы вообще свою диссертацию не читали, Адель Александровна. Или читали, но не поняли.

Адель открывает рот, хочет что-то сказать, но он её перебивает:

– У вас на слайдах одни цифры, в тексте другие, а в устной речи третьи. Это не наука. Это какой-то спектакль.

Волошин кивает и передает слову второму оппоненту.

– Я вынуждена согласиться с коллегой, – говорит она сухо. – У вас в самом тексте одни данные, а тут вы нам обещаете уже лекарство от всех болезней. Вы уж как-то определитесь. Хотите серьёзную работу, тогда показывайте серьёзные цифры. Хотите фантазировать, идите в писатели.

Адель пытается возмутиться, что-то сказать в свою защиту, но голос её тонет в общем шуме.

– Я не… Я хотела сказать… Вы не так поняли…

Волошин стучит снова.

– Тишина! – рявкает он. – Слово предоставляется эксперту из аттестационной комиссии.

Мужчина из первого ряда, тот самый, с бородой, который задавал вопросы, встаёт и оглядывает зал. Он не торопится. Достаёт из папки несколько листов, просматривает их, потом поднимает голову.

– Я всегда очень внимательно отношусь ко всем работам, – говорит он негромко, но каждое слово слышно в идеальной тишине. – Стараюсь их понять, разобраться, найти что-то полезное. И даже если работа слабая, я стараюсь дать конструктивные рекомендации, чтобы автор мог доработать её в будущем.

Он делает паузу.

– Но здесь, коллеги, совершенно точно видно, что работа была украдена.

Зал замирает.

– Я провёл не одну ночь, читая черновики вашей коллеги, Ангелины Витальевны Бубновой, – продолжает он. – Материалы, которые она предоставила в комиссию, включают лабораторные журналы, датированные записи, промежуточные отчёты по грантам. И после этого, – он поднимает папку Адель, – после прочтения этой диссертации у меня не осталось ни малейших сомнений. Ни у кого из членов комиссии, я уверен, тоже.

Он смотрит на Адель. Та стоит, опустив плечи, и не поднимает глаз.

– Вы, Адель Александровна, сами публично признали факт плагиата, – говорит он. – Сказали «да» на прямой вопрос, украли ли вы данные. И никакие ссылки на усталость или нервное напряжение не отменяют ваших слов.

Адель делает глубокий вдох, будто хочет набраться воздуха для защиты.

– В связи с этим, – мужчина обводит взглядом зал, – я настоятельно рекомендую прекратить эту попытку защиты и публично принести извинения Ангелине Витальевне Бубновой, чьи материалы вы украли.

В зале воцаряется тишина.

Настоящая, звенящая, почти осязаемая.

Все смотрят на меня.

Около сотни глаз. Удивлённых, осуждающих, сочувствующих, любопытных. Я чувствую их взгляды на своей коже, на лице, на руках, которые я сжимаю на коленях.

Я тоже замираю.

Не могу пошевелиться. Сердце колотится. А в голове стоит белый шум.

Он сказал публично принести извинения?! Мне?!

Адель стоит у кафедры. Губы у неё поджаты, лицо мокрое от слёз.

– Я… – начинает она, но голос срывается.

Она закусывает губу, сглатывает, а потом вдруг выкрикивает. Громко, отчаянно, почти истерично:

– Я не хотела ничего красть! Это Игорь! Игорь меня заставил!

Зал выдыхает.

Игорь, который всё это время стоял как громом поражённый, бледнеет, потом багровеет, потом снова бледнеет.

– Он сказал, что он всё равно всегда был против защиты Бубновой! – Адель почти кричит, срывая голос. – Что она должна быть под мужиком и не высовываться! И чего её данным пропадать! Я просто делала то, что говорил мне мой научный руководитель!

– Ты… – Игорь делает шаг к ней, сжав кулаки. – Ты мелкая дрянь!

– А ты вор! – Адель уже не плачет, она в ярости. – Ты сам всё это придумал! Сам мне утверждал, что ей духу не хватит для защиты! Сам притащил мне эти поганые данные! А я вообще диссертации писать не хотела никогда!