Развод. Извинений не дождешься! (СИ), стр. 12

У меня перехватывает дыхание.

– То есть… – начинаю я, не веря своим ушам. – То есть ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, – перебивает он, – что мои специалисты внесут кое-какие изменения в её презентацию и заменят кое-что в тексте диссертации. Посмотрим, что на это скажут в совете, когда она начнёт защищаться.

Глава 16 День икс

День защиты наступает быстрее, чем я ожидала. И медленнее, чем хотелось бы.

Я стою перед дверями актового зала и чувствую, как сердце колотится где-то в груди. Сегодня всё решится. Сегодня либо пан, либо пропал. Либо справедливость восторжествует, либо меня раздавят окончательно.

Флешку я вернула на место в тот же день, когда забрала. Соколов настоял, чтобы я положила её обратно. Мол, не нужно Адель раньше времени знать, что её «сокровище» побывало в чужих руках. Я подождала, пока Адель уйдёт на обед, заскочила в кабинет на минуту и положила флешку в тот же ящик, откуда взяла.

Теперь она снова лежит там. Точно такая же. Серебряная, маленькая. Только с вирусом. Селективным, умным, смертельным для ее репутации.

Я толкаю дверь и захожу в зал.

Воздух здесь тяжёлый, наэлектризованный. Пахнет деревом, пылью и старыми книгами. Президиум уже на месте. Длинный стол, покрытый зелёным сукном, за которым сидят члены совета.

Но сегодня что-то не так.

Людей гораздо больше, чем в прошлый раз. Я оглядываю зал. Ряды заполнены почти полностью. Студенты, аспиранты, преподаватели. Но я замечаю и незнакомые лица. Люди в строгих костюмах, с папками и планшетами. Кто-то явно не из института. Может быть, из высших инстанций?

Моё сердце пропускает удар.

Видимо, Соколов сдержал слово и привёл своих людей.

Я нахожу свободное место в третьем ряду и сажусь. Впереди, у кафедры, суетится Адель. Она нервно просматривает текст в своей папке, перелистывает страницы дрожащими пальцами.

Рядом с ней стоит Игорь. Он что-то тычет пальцем в своём планшете, показывает ей, говорит быстро, шёпотом. Адель кивает, не поднимая глаз.

Когда я занимаю место в зале, Игорь бросает на меня короткий, недобрый взгляд.

Он чувствует, что что-то не так.

Но он не знает что.

Председатель диссертационного совета Волошин поднимается со своего места. Он откашливается, поправляет очки и обводит взглядом зал.

– Уважаемые коллеги, – голос у него скрипучий, но властный. – Прошу всех располагаться. Защита диссертации Адели Александровны Корсак на соискание учёной степени кандидата медицинских наук объявляется открытой.

Зал постепенно затихает. Люди рассаживаются, шелестят бумагами, закрывают ноутбуки.

– Прежде чем мы начнём, – продолжает Волошин, – хочу сообщить, что сегодня на нашей защите присутствуют представители Высшей аттестационной комиссии и Министерства науки и высшего образования. Они будут наблюдать за ходом защиты в рамках плановой проверки.

В зале проносится лёгкий шум. Я смотрю на незнакомцев в строгих костюмах. Их всего четверо. Они сидят в первом ряду у самого президиума. Ничего не записывают, просто смотрят за происходящим.

Волошин уже собирается объявить о начале защиты, когда Игорь вдруг поднимает руку.

– Прошу прощения, а с чего бы такое пристальное внимание к нашей работе? У нас всё чисто. Никаких нарушений.

Волошин смотрит на него поверх очков.

– Присутствие представителей высших инстанций разрешается и даже приветствуется на защитах, Игорь Константинович, – говорит он ровно. – Если у вас действительно всё чисто, их присутствие вы даже не заметите. Можете не беспокоиться.

Игорь поджимает губы. Он понимает, что спорить бесполезно, отходит от Адель, поднимается в зал и садится. Как назло, на свободное место рядом со мной.

– Дамы и господа, мы начинаем, – объявляет Волошин.

Проектор включается, на экране появляется первый слайд – название диссертации, ФИО автора, научный руководитель. Адель подходит к кафедре, поправляет микрофон.

– Уважаемый председатель, уважаемые члены диссертационного совета, коллеги! – голос у неё звонкий, уверенный. – Вашему вниманию представляется диссертация на тему «Генетические маркеры предрасположенности к аутоиммунным заболеваниям у пациентов европеоидной популяции».

Она начинает зачитывать текст. Бегло, почти без запинок. Видно, что зазубрила.

Слайды меняются один за другим. Таблицы, графики, диаграммы. Мои таблицы. Мои графики. Мои диаграммы.

– В ходе исследования было обследовано 247 пациентов с подтверждённым диагнозом, – читает Адель. – Контрольную группу составили 198 здоровых добровольцев. Частота встречаемости аллеля DRB1 в основной группе составила тридцать два процента. Отношение шансов – 3,4.

Я настораживаюсь.

Тридцать два процента? У меня было тридцать шесть. Отношение шансов 3,4? У меня было 2,7. Это не мои цифры. Это что-то другое.

Я смотрю на экран. Таблица выглядит знакомо. Та же структура, те же колонки. Но цифры… цифры другие. Некоторые совпадают с моими, некоторые – нет.

Адель продолжает:

– В подгруппе пациентов с системной красной волчанкой была выявлена ассоциация с полиморфизмом в гене PTPN22. Частота минорного аллеля составила сорок один процент.

Сорок один процент?!

Такого не может быть. Это противоречит всем мета-анализам. Это противоречит здравому смыслу. Даже если очень захотеть, такие цифры не получить на реальной выборке.

Я смотрю на зал. Члены совета напряжены. Кто-то хмурится, кто-то делает пометки в блокнотах. Представители из ВАК тоже что-то записывают. Быстро, сосредоточенно.

Адель не замечает. Она читает дальше, листая слайды:

– Полученные данные позволили разработать прогностическую модель риска развития аутоиммунных заболеваний. Чувствительность модели составила девяносто два процента.

Чушь.

Абсолютная, несусветная чушь.

Модель с такой чувствительностью и специфичностью – это фантастика. Она бы стоила миллиарды. Ей бы уже Нобелевскую премию выдали - и не одну!

Я перевожу взгляд на Соколова.

Он сидит в первом ряду, слева от президиума. На его лицо застыла невозмутимая маска, но при этом я вижу, как он улыбается. Едва заметно, краешком губ. Хитро. Довольно.

Вирус сработал.

Это он заменил цифры. Это он внёс эти абсурдные значения, которые сейчас дискредитируют всю работу. Не всё – только часть. Только то, что нельзя объяснить ошибкой эксперимента.

Адель продолжает, не подозревая о надвигающейся катастрофе:

– Ассоциация с риском развития ревматоидного артрита была подтверждена для полиморфизма в гене…

– Постойте, постойте! – раздаётся из зала.

Адель замирает.

Голос принадлежит мужчине из первого ряда. Он поднимает руку, не дожидаясь разрешения.

– Простите, что перебиваю, – говорит он, не повышая голоса, но его слышат все. – Вы сейчас утверждаете, что отношение шансов для rs247 у вас равно 4,9?

Адель медлит. Смотрит на свой слайд. Потом на папку.

– Да, – говорит она. – Четыре целых девять десятых.

– А вы не могли бы пояснить, на какой выборке вы получили такие значения? Потому что крупнейший мета-анализ показал отношение шансов не выше 1,7. У вас же почти пять. Как вы это объясняете?

Адель бледнеет. Она лихорадочно листает свою папку.

– У меня… У меня своя выборка… – бормочет она. – Она отличается от…

– Отличается чем? – перебивает мужчина. – Этническим составом? Возрастом? Критериями включения?

– У нас… У нас были включены пациенты с тяжёлыми формами… – лепечет Адель.

– Отношение шансов 4,9 при тяжёлых формах? – мужчина усмехается. – Это означало бы, что полиморфизм является практически детерминантом заболевания. Есть ли у вас данные по другим популяциям? Публиковали ли вы эти результаты в рецензируемых журналах?

Адель открывает рот и закрывает. Она смотрит на Игоря. Игорь сидит как на иголках, сжав челюсть так, что желваки ходят ходуном.

– Я… – начинает Адель, но голос её срывается.