П.С.И.Х.0 2 (СИ), стр. 17

Живой человек никогда не стоит неподвижно. Даже застыв, он все равно шевелится: переносит вес с одной ноги на другую, поправляет воротник, трогает лицо, сглатывает слюну, моргает не по расписанию, а как придется, и дышит с крохотными паузами, на которые никто обычно не обращает внимания. Тело постоянно чем-то занято, даже когда хозяину кажется, что оно отдыхает.

Этот человек не делал ничего из перечисленного.

Он не переступил ни разу за четыре минуты. Не поправил шарф. Не тронул лица. Дыхание у него работало ровно, как по метроному, без единой заминки на вдохе, и грудная клетка поднималась строго на одну и ту же высоту. Он моргал с одинаковыми интервалами, чего я у людей до сих пор не наблюдал. Лицо же у него оказалось симметричным настолько, что невольно хотелось отвести от него взгляд, и одна половина повторяла другую с точностью, которой в природе не существует.

И это была не выдержка. Выдержка выглядит иначе. У подавленных движений всегда остается едва заметный след: напряжение в шее, дернувшаяся рука, поджатый уголок рта. Тут не подавляли ничего. Просто нечего было подавлять.

Однако в то же время я не заметил ни огня под кожей, ни поплывшего облика, ни дрожащего вокруг тела воздуха. Никаких углей в глазах, остроконечных ушей или бороды из дыма. Ни одного признака, по которым я последнее время определял замаскированных сущностей.

И тем не менее рядом с Владиславом Валентиновичем Вороновым стоял не человек.

— Психо, какие у него эмоции?

[ Данных недостаточно.]

— В каком смысле недостаточно? Он в двадцати метрах, освещение нормальное, лицо открыто.

[ Мимические маркеры не выявлены. Микродвижения не выявлены. Считывание невозможно.]

— То есть ты не можешь прочитать эмоции человека, который стоит и разговаривает?

[ Я не могу прочитать эмоции по лицу и телу, у которых нет эмоций. Обратись к нему сам, если тебе нужен более точный результат.]

— Более точный, чем никакой, или вообще хоть какой-то?

[ Да.]

Система, читающая всех подряд, включая карапуза в коляске и повариху из школьной столовой, впервые в моей практике выдала пустоту. За неполный месяц знакомства с Психо я к такому не привык.

А потом мужчина повернул голову и посмотрел на меня.

Взгляд длился секунду, может, чуть меньше. Он не был ни удивленным, ни заинтересованным, ни угрожающим, и вообще никаким. Будто сканер, считавший штрихкод на пачке сосисок. Меня опознали, зафиксировали и отпустили. Моргнув согласно расписанию, мужчина вернулся к разговору с Владом, а Влад, к слову, ничего не заметил и продолжал что-то объяснять, активно жестикулируя и тыкая пальцем в планшет.

Еще через минуту незнакомец коротко кивнул, не снимая перчатки, пожал Воронову руку и удалился к лифтам. Двери за ним бесшумно сомкнулись.

Я подошел.

— Кто это был? — как бы невзначай поинтересовался я.

— Инвестор. — Влад убрал планшет под локоть. — Один из.

— Он не похож на инвестора.

— А как, по-твоему, они выглядят?

Вопрос резонный. Мои представления об инвесторах строились на сорока минутах интернета в день и трех экранизациях, где все они носили подтяжки и громко кричали в телефон.

— Давно его знаешь?

— Достаточно. — Влад посмотрел куда-то в сторону лифтов, потом на меня. — Достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов, Ром.

— О чем говорили?

— О финансировании. Тебе правда интересно?

— Мне интересно, почему ты отвечаешь короче обычного.

Влад усмехнулся. Он потер переносицу двумя пальцами, чего раньше при мне не делал, и заговорил уже своим обычным тоном. Быстрым и слегка снисходительным.

— Ром, в этом институте половина денег приходит от людей, которых лучше не гуглить. Это не то чтобы прям тайна, просто… Скорее скучная бухгалтерия. Я разговариваю с ними ровно столько, сколько нужно, чтобы у нас не отключили томограф. И все. — он хлопнул меня по плечу. — И вообще, ты сегодня целое утро провел в трубе за двести миллионов. Дай кому-нибудь другому побыть загадкой. И пойдем, наконец, посмотрим, что удалось наколдовать нашим волшебникам из твоего мозга.

Волшебники. Класс. Вот и поди разбери — связан Владислав с магией или нет.

На этом разговор закончился, а я остался при своих наблюдениях. Вот только их цена с четверга упала до неприлично низкой отметки.

Я ведь уже один раз построил связную конструкцию на пустом месте. Придумал Анжеле Владленовне мужа, приделал к мужу неудачный брак, к браку — мотивы, и все это на основании двух фраз и приподнятой брови. Директория «Выводы о людях» с тех пор помечена как источник с пониженной достоверностью, и метку эту, между прочим, ставил не Психо, а я сам.

Так что теперь у меня имелось два взаимоисключающих факта. Первый: мужчина в перчатках не был человеком. Второй: человек, который это установил, недавно официально признал себя никудышным аналитиком.

— Психо, ты вообще уверен, что он мне не показался?

[ Я уверен, что не могу его считать. Все остальное — твоя область ответственности. Ты сам настаивал на разделении.]

Настаивал. Было дело.

Из института мы выбрались ближе к двум часам дня. И то не все.

К обеду стало окончательно ясно, что выгрузка удалась. Я это понял не по данным, которых мне никто не показал, а по звуку. В лаборатории Влада стоял ровный возбужденный гул, похожий на тот, который мы разок застали в магазине на распродаже с девяностопроцентными скидками.

Молодой парень в очках трижды переспросил у коллеги, точно ли это один и тот же субъект на записях до и после, и получил три подтверждения, но, судя по показаниям Психо, не поверил ни одному. Женщина постарше проронила слово «публикация» тем особым тоном, каким верующие произносят названия праздников. Кажется, тут зародилась новая религия.

Влад же в этом гуле был абсолютно счастлив и совершенно бесполезен для внешнего мира.

— Лен, тут материала на неделю. — бросил он, не отрывая глаз от экрана. — Я останусь. Вы езжайте, вечером буду. Или ночью. Или завтра. Я напишу.

— Не забудь съесть хоть что-нибудь.

— Обязательно. Тут автомат.

— Автомат сломан, Влад.

— Значит, из чайника. — рассеянно ответил Воронов и окончательно утонул среди волн разноцветных графиков.

Так что домой мы отправились вдвоем и на такси.

В машине разговор не задался. Елена смотрела в одно окно, я — в другое, водитель пялился на дорогу и слушал радио, где обсуждали цены на бензин с интонацией людей, лично за них отвечающих. Мы проехали мост, потом развязку, и я успел прикинуть, что до дома осталось минут двадцать, когда Елена вдруг решила сменить маршрут.

— Простите. — сказала она водителю. — А можно нам не на Лени Голикова? Отвезите нас к заливу, пожалуйста. Туда, где новая набережная.

Водитель поворотником выразил свое отношение к просьбе, но повернул.

Набережная в месте под названием «Балтийская жемчужина», а в простонародье — Жемчужка, сочетала в себе следы недавнего благоустройства и стремление местных жителей вернуть все, как было. У части скамеек не хватало реек, и усидеть на них можно было, исключительно обладая разрядом по цирковой акробатике; вырванная из бетона урна сиротливо лежала на боку; качели с оборванной цепью походили на перекошенную челюсть. Подвязанные к оградкам молодые деревца еще держались, но вот стоявшую чуть дальше пластиковую горку уже расписали маркером в три слоя, и чьи-то попытки вернуть ей первозданный вид успехом не увенчались.

Все это явно построили не так давно, но оно уже несло на себе следы пристального человеческого внимания. Вещи здесь ломались заметно быстрее, чем успевали состариться. Вероятно, это тоже форма освоения территории. Одни метят ее запахом, другие — оторванной урной.

С воды дул ровный и отнюдь уже не теплый осенний ветер. Он принес с собой запах сырости, соли, водорослей и чего-то жестяного. Не сказать, что тошнотворно, но духи Алены Евгеньевны пахли определенно лучше.