Призрачный амбар (ЛП), стр. 77
— Мёртвые не забирают с собой свои вещи, Стоуни.
— Спасибо, что просветил. Ещё ты просил уточнить, когда умер брат Фрэнки и когда в передаче «Открытые дела» вышел сюжет о нераскрытом исчезновении Пэм Эспиносы. Брат умер за четыре месяца до того, как Фрэнки к нам явился, а сюжет «Открытых дел» вышел за две недели. Это тебе о чём-нибудь говорит?
— О том, что признание было ложью, и причина, ради которой он якобы решил признаться, — тоже. Он сказал, что смерть брата наконец развязала ему руки и позволила поступить правильно. Тогда почему он ждал четыре месяца? Нет, подтолкнула его не смерть брата. Подтолкнула передача «Открытые дела». И даже не самого Фрэнки.
— На последнем повороте я тебя потерял, Дэйви.
Гурни изложил свою гипотезу, которую теперь считал практически установленным фактом, во всех подробностях, какими неделю назад поделился с Мадлен.
Бёрк молчал так долго, что Гурни уже хотел спросить, не оборвалась ли связь. Наконец тот мрачно произнёс: — Значит, проклятое дело Эспиносы действительно придётся возобновить.
Гурни приехал в «Домашнюю кухню Эллы» в 12:59. Некоторые из ранних посетителей уже расправлялись с огромными порциями домашнего яблочного пирога.
Едва он устроился в кабинке у окна, как послышался характерный рокот старого «Харлея». Гурни увидел, как Хардвик подъехал к бордюру, слез с мотоцикла и поставил сверкающее чудовище на боковую подножку.
Войдя, он уже успел снять лёгкий шлем, кожаную куртку и зеркальные очки. Под чёрной футболкой угадывались твёрдые мышцы — свидетельство усилий, которые потребовались ему, чтобы преодолеть последствия ранений, операций и многонедельной комы. Он повесил куртку на перегородку кабинки и сел напротив Гурни, положив шлем и очки рядом с собой на стул.
— Какого чёрта ты делаешь в этой паршивой деревне? Влюбился в искусственную патину на поддельных фонарях?
Типичное приветствие Хардвика. Даже любезнее некоторых, какие помнил Гурни.
— Стюарт Уилмот пригласил меня на свои публичные дебаты с Доном Ранзаком. Они едва не закончились массовой дракой. Потом стало ещё хуже: вандализм, стрельба, похищения, убийства, «самоубийство», которое, я почти уверен, инсценировали. И вдобавок политическая вражда, циничный издатель, разжигающий ненависть, и коррумпированная полиция.
— Идиллический городок в самом центре дерьмовой бури. Чёртовски заманчиво.
Гурни промолчал.
Хардвик хитро прищурился. — Либо тебе очень хорошо платят за то, что ты барахтаешься в этой грязи, либо ты чего-то мне недоговариваешь.
— Кто-то хочет, чтобы я отсюда убрался. Мне прислали угрозу убийством. Я её проигнорировал. Тогда отправитель сделал кое-что ужасное. — Голос Гурни напрягся. — Он перерезал горло молодой альпаке, к которой Мадлен особенно привязалась.
Что-то в Хардвике переменилось. На смену его циничным шуточкам пришло что-то мрачное.
— Что принести господам?
У стола стояла официантка средних лет. Её мягкое круглое лицо хранило следы усталости от нелёгкой жизни.
— Чизбургер средней прожарки и кофе, — ответил Хардвик. Его угрюмый вид заставил официантку обеспокоенно на него посмотреть.
— Клаб-сэндвич, — сказал Гурни. — И чай со льдом.
Она кивнула, ещё раз тревожно взглянула на Хардвика и отошла.
— В общем, — после недолгого молчания сказал Гурни, — у меня есть и личная причина оставаться здесь.
— Ты хочешь их убить. — В будничном тоне Хардвика слышалась простая и убедительная поддержка такого решения. — Уже знаешь кого?
— Пока нет. Думаю, мерзавец, убивший альпаку Мадлен, виновен как минимум в четырёх убийствах в Гладстоне. Возможно, в пяти, если «самоубийство» Ранзака было инсценировано.
Хардвик медленно кивнул. В этом жесте сочетались мрачность и решимость.
— Итак: мёртвая альпака, убитая горем жена, пять трупов, бесполезная полиция, мишень у тебя на спине и ни малейшего понятия, что происходит.
— В целом верно.
— Может, у тебя есть тайный план, о котором ты мне не говоришь?
— Я недостаточно ясно вижу ситуацию, чтобы составить план. Хуже того: возможно, именно мой взгляд на происходящее мешает мне его составить.
— Это ещё что значит?
— Незадолго до моего ухода из полиции Нью-Йорка к нам пришёл молодой парень и признался, что под принуждением сыграл небольшую роль в давнем убийстве. Он не отступал от своей версии, а свидетелей, способных её опровергнуть, не было. Поэтому начальство участка сочло его показания достаточными, чтобы закрыть дело.
— Но?
— Но мне это никогда не нравилось. Он казался лжецом — даже выглядел как крыса. Я был уверен, что он участвовал в убийстве куда больше, чем признаёт.
— И что?
— Насчёт лжи я оказался прав, только понял всё наоборот. Он участвовал в убийстве не больше, чем утверждал. Меньше.
— И какое это имеет отношение к гладстонской заварухе?
— Чутьё подсказывает, что и сейчас я что-то переворачиваю с ног на голову. Делаю предположение, даже не сознавая, что его делаю.
— Похоже, твой внутренний Шерлок окончательно свихнулся.
— Самое опасное — то, в чём я уверен. Именно это способно ввести меня в заблуждение. Примерно год назад в Уолнат-Кроссинге случилась сильная буря. Электричество отключилось. Когда такое происходит, наши пожарные извещатели издают по одному резкому сигналу. Но тогда каждые десять секунд раздавались сигналы из всех комнат. И так несколько часов. Я не знал, как их отключить. Перепробовал всё. В конце концов вызвал электрика и объяснил проблему. Он приехал, прошёл по комнатам и отключил все извещатели на потолках. Но сигналы не прекратились. Я решил, что в перекрытиях, должно быть, установлены резервные устройства. В этом не было смысла, но и непрерывное пищание казалось необъяснимым. Оказалось, всё гораздо проще. Пищали вовсе не потолочные пожарные извещатели, а датчики CO₂ у плинтусов. Когда питание в доме отключается, они переходят на батарейки, а при низком заряде начинают подавать предупредительные сигналы.
Хардвик пожал плечами. — Ну, ошибся. Перепутал один писк с другим. И что?
— Важно, почему я ошибся. Услышав сигналы датчиков CO₂, я решил, что это пожарные извещатели, потому что звуки были совершенно одинаковые.
— И дальше?
— А дальше произошло самое интересное. Я был настолько уверен, что пищат извещатели на потолке, что действительно слышал звук сверху. Слышал его над головой, а не у плинтуса под ногами.
— И что ты из этого выводишь?
— Что мои убеждения способны заслонять то, что на самом деле сообщают мне органы чувств.
— И искажать твоё представление о происходящем в Гладстоне?
— Возможно.
Хардвик сверкнул своей холодной ухмылкой. — Что ж, раз я ни черта не знаю об этом деле, мои органы чувств должны работать как следует.
Вернулась усталая официантка с клаб-сэндвичем Гурни и чизбургером Хардвика, пообещав вскоре принести напитки.
Хардвик откусил большой кусок чизбургера, задумчиво прожевал и положил его на тарелку. — Если оставить в стороне эту глубокомысленную чепуху о пищании, что, по-твоему, здесь происходит? У тебя наверняка есть теория. Ты же на них помешан.
— У меня несколько теорий, но ни одной я не доверяю.
— Какая любимая?
— «Любимая» — слишком положительное слово.
Гурни пересказал гипотезу, которой делился с Хоскинсом: кто-то убил трёх женщин, прикрывшись пылевой бурей гладстонских конфликтов и насилия, а затем инсценировал «самоубийство» Ранзака, чтобы свалить на него убийства.
— Господи, — пробормотал Хардвик. — Если это твоя лучшая версия, остальные, должно быть, вообще безумные.
— Спорить не стану. А самая неправдоподобная из всех — официальная: будто Ранзак по неизвестным причинам убил женщин, а потом покончил с собой, чтобы избежать ареста.
— Здешние копы продажные или просто идиоты?
— Подозреваю, и то и другое. Они закрыли дела об убийствах и предполагаемом самоубийстве с рекордной быстротой. Думаю, чтобы не допустить более глубокого расследования, которое могло бы вскрыть связи полиции с Ранзаком.