Возрождение Камелота. Дилогия (СИ), стр. 94

– И это сделал студент‑первокурсник, – намекнула на очевидное архимаг.

– Это сделал древний родовой дух Смитов, идея лежала на поверхности, – отмахнулся я от славы гениального инноватора. По крайней мере, на текущем этапе это было бы преждевременно. – Дайте полтонны небуллия и доступ к кузнице цверга – получите Мьелльнир, но это не точно.

– Это всё? – не став спорить, уточнила учитель.

– Лунный камень хорошо подходит к вашим глазам, – мягко улыбнувшись, произнес я, посмотрев ей в глаза. – Впрочем, вам и так идет любой наряд.

– Льстец, – сказала Алиса, и прозвучало это почти нежно.

Она застегнула цепочку на шее и повернула голову.

– Как на мне смотрится?

– Хорошо, – тут же ответил я.

Красноречивая пауза. Я, похоже, ответил слишком быстро и мне не верили. Просчет с моей стороны.

– Очень хорошо, – сдался я, бросив быстрый взгляд на лежащий между ложбинками роскошной груди кулон.

– Точно? – она наклонилась через стол, провокационно выставив содержимое декольте на полное обозрение.

– И вы сейчас точно не применяете ко мне тот свой дар? – глядя глаза в глаза, уточнил я, отчаянно сопротивляясь желанию посмотреть чуть ниже.

Леди Уильям улыбнулась и… не ответила. А Себастьян, зараза, отвернулся к окну с таким видом, будто там происходило что‑то исключительно интересное.

Дверь открылась без стука – у Искорки в каком‑то роде на этот кабинет были свои права, следующий тьюториал был её. Она посмотрела на Алису. На кулон. На меня.

Потом села, открыла книгу и уставилась в неё с сосредоточенностью человека, готового убивать, если его отвлекут. Очевидно, юная леди была чем‑то недовольна.

Я бросил взгляд на леди Уильям, но та с легкой улыбкой уже вернулась на место и ничего не собиралась предпринимать. Еще бы, это не над ней сейчас сгущаются отнюдь не метафорические тучи.

– Что? – спросил я.

– Ничего, – буркнула Искорка.

– Твое ничего сейчас набирает вольты над моей головой.

– Это не мое, мне подкинули.

Страница перевернулась с таким звуком, будто была в чём‑то виновата.

– Ученики, не ссорьтесь – произнесла леди Уильям, одним взмахом развеяла стихийное облако, и придвинула ко мне блюдце с печеньем, что означало конец занятия. – Виктор. Последняя лекция у тебя во вторник. Что ты намерен делать шесть недель?

– Странный вопрос для первокурсника Оксфорда, – нахмурился я. – Соревнования, отборочные, турнир, экзамены.

– Не планируй ничего без моего уведомления.

– Я знал, что вы это скажете, – простонал я.

Похоже, мои планы выспаться только что превратились в тыкву.

Последняя лекция триместра закончилась тем, что профессор Блэк пожелал курсу приятных каникул. Прозвучало это как своеобразная угроза, и, судя по лицам, понял это не я один.

Впереди было шесть недель, за которые полагалось прочесть список литературы длиной с мою руку и сдать курсовую по каждому предмету. А набрал я их столько, что честный и порядочный студент провёл бы эти шесть недель в библиотеке, не разгибаясь.

К счастью, честным студентом я не был. У меня был план. И, как известно, ни один план не выдерживает столкновения с красивой девушкой.

В этот раз все началось с шахматной доски, оглушительно хлопнувшей об стол в полуметре от моей чашки.

– Это был подлый удар в спину, Виктор.

– И тебе доброе утро.

– Не прикидывайся, – Оливия села напротив, и по кончикам её волос пробежали искры. – Мне пришлось стать экспертом по мобильной броне, чтобы понимать хотя бы половину того, что несёт Виктория Санлайт. Я знаю, чем МББ отличается от МПД. Я знаю, что такое сервоусилитель. Я вчера поддерживала беседу про смазку и то, какую соляру лучше заливать.

– Соболезную.

– И этот Кай…

– Сколько раз выиграла? – перебил я ее.

– …

– Я внимательно слушаю.

– Ни разу, – нехотя призналась леди.

– О…

Могу представить, какой это удар по самолюбию Искорки. Девушка, которая дословно помнит всё прочитанное за последние десять лет, две недели подряд проигрывает сквайру‑первокурснику. Причём сквайр после каждой партии краснеет и извиняется.

Оливия сняла крышку с доски и принялась расставлять фигуры – быстро, как будто уже не в первый раз проигрывала эту ситуацию. Впрочем, зная ее упертость…

– Четверг, вторая партия. Вот здесь у меня лишняя ладья, и он в трёх ходах от мата.

– А потом?

– А потом он пошёл конём вот сюда, и через шесть ходов я сдалась, – она подняла на меня глаза. – Я до сих пор не понимаю, что произошло.

– Хочешь, объясню? – осторожно поинтересовался я.

– Нет, – слишком быстро ответила Оливия.

– Точно? – улыбнувшись, посмотрел я на нее.

– … Да, – уже не столь уверенно произнесла она, почти сдаваясь.

– Ты считала его ходы?

– Разумеется.

– А свои?

Оливия открыла рот. Закрыла.

– Ты весь четверг считала, что делает твой противник. И ни разу не посчитала, что делаешь ты. Зачем – у тебя же лишняя ладья, ты выигрываешь. Думать полагается проигрывающему.

Искры на кончиках волос, которые мелькали в самом начале, погасли разом, будто выключили свет.

– Ты знал, – сказала она.

– Знал.

– Ты специально подсунул мне Кая.

– Да, – не стал отрицать я и это.

– Зачем?

Правильный ответ звучал так: затем, что ты полтора месяца выигрывала у меня, называла меня плохо поднятым зомби и была этим совершенно счастлива.

Вслух я его не сказал. Мерлин в своё время тоже многое объяснял ученикам напрямую, и половина потом всё равно делала по‑своему.

– Затем, что ты просила достойного соперника, – пожал я плечами.

– Я просила достойного соперника, а не…

– А не такого, который у тебя выигрывает?

Оливия замолчала.

– Я буду выигрывать, – сказала она наконец. – У него. Раз за разом.

– Удачи, – серьезно пожелал я.

– Чего ты лыбишься? – она сузила глаза.

– Ничего. Настроение просто хорошее.

И это никак не связано с тем, что накануне меня взяли за шиворот, втащили в бельевую и очень подробно объяснили, что у горничных выходные бывают, но до них еще долго. Ну а кто от такого напора откажется?

– Белые, чёрные? – с вполне понятной интонацией, что мне не отвертеться, произнесла тем временем Искорка.

– Белые.

Фигуры она теперь ставила сама. Печать на клетке, вспышка – и на её месте вырастала пешка в ладонь высотой, полупрозрачная, с бегущей внутри искрой. Полтора месяца назад Искорка таким образом удерживала три фигуры и то и дело теряла концентрацию. Сегодня у нее за один раз получилось установить весь первый ряд, причём восьмая пешка получилась раньше третьей.

Я расставил свои и стал ждать.

К двадцатому ходу стало ясно, что играем мы уже не в шахматы.

Мои фигуры разваливались. Но не от её ходов, а скорее, от её присутствия. Стихийная аура Искорки, которую она в упор не замечала и которую я до сих пор аккуратно обходил молча, за полтора месяца подросла вместе с хозяйкой. Микропечати – вещь тонкая, а когда напротив сидит живой источник эфирного напряжения, они начинают сыпаться, как штукатурка от соседского перфоратора. Раньше я подливал в них эфир по капле и держал лицо. Сегодня сосредоточиться на удержании конструкции пришлось всерьёз и это наконец‑то заметили.

– Виктор.

– М?

– Почему у тебя конь дважды моргнул? – с подозрением посмотрела на меня Оливия.

– Потому что ты его подъедаешь, – объяснил я очевидное.

– Что?

– Ты. Сидишь. И ешь мои печати. Полтора месяца уже, просто раньше по крошке от их структуры разрушала.

Оливия посмотрела на собственные руки так, будто увидела их впервые и свежим взглядом окинула шахматную доску.

– Я не…

– Ты не специально. Знаю.

– И ты молчал.

Вместо ответа я снял с доски того самого коня, дважды моргнувшего, и поставил его перед ней.