Мечта мечты, стр. 5

По ее щекам катились слезы. Она долго сидела и плакала. Прилегла на его подушку. Федор Петрович ощутил нечто странное в своей душе, глядя на плачущую Веру. Ему захотелось погладить ее, он неуверенно поднес руку к ее голове. Она дрожала. Не от старости, не от бремени прошедших лет, нет. Вдруг понял, что все не так, как когда — то с Лидой.

К Лиде он не посмел бы прикоснуться, будь Она в слезах. Если бы на месте Веры была она, он бы долго не мог поверить, что дотронется до Нее, вытрет ее слезы… Веру захотелось просто погладить. По ЧЕЛОВЕЧЕСКИ пожалеть.

Словно ребенок, открывающий мир неизвестного, положил руку ей на волосы. Как пух. Такие мягкие, а кожа теплая. Что так расстроило ее? Столько лет прошло, а ее ресницы все такие же густые, вдруг подумал. И почувствовал сам, как стало трудно и больно дышать. Он обхватил ее голову руками и сам заплакал как ребенок.

Так они сидели и плакали. Каждый о своем. Без стеснений, глупых лишних вопросов. Он улыбнулся — с того момента и начались доселе неведомые ему отношения с женщиной. Также просто и легко они проводили старый год и встретили новый.

Вечером Федор старался не смотреть по сторонам. С большим напряжением он медленно подкатил коляску к елке, и опустил руку в корзину. Серая бумажка жгла руки. Страшно было ее развернуть, все казалось наивным и глупым… Он решился.

— Я говорил, ваше будет главным в этом году.

Федор Петрович тяжело вздохнул. Почему этот молодой человек здесь? Он развернул коляску и внимательно посмотрел на врача.

— Скажите, молодой человек, чего бы вам хотелось?

— В каком смысле?

— Я хочу сказать, если бы была возможность вот так просто вытащить из корзины под елкой лист бумаги с полнейшей уверенностью в том, что написанное в нем исполнится, что бы это было?

Андрей Сергеевич немного смутился. От старика не ускользнуло его состояние.

— Вы непонятны мне, Андрей. Всеми силами пытаетесь, как вам кажется, помочь другим почувствовать вкус жизни, когда-то утерянный, а сам… Что гнетет вас?

Было странно слышать эти слова после нескольких лет пустых попыток завести беседу. Простую беседу. Но вопрос звучал настолько искренне, что не хватило совести на него не ответить.

Андрей провел руками по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость. Люди часто так делают: вместо того, чтобы заглянуть в лабиринты своего сознания и вынести на свет нуждающиеся в объяснениях мысли, списывают все на усталость и протирают глаза. Молодой человек знал, что именно в этот момент Федор Петрович не позволит ему просто уйти от ответа. И вдруг захотелось на самом деле высказаться.

О том, о чем так давно хотелось, что хранилось столько лет в глубине его уставшего от боли и переживаний подсознания. Он улыбнулся. Достаточно неестественно. Неестественно настолько, что сам обратил на это внимание и еще больше смутился.

— Я бы хотел познакомиться с одним человеком больше всего на свете.

Федор Петрович перехватил его взгляд. Он знал, что это Начало. Открытие дверей, давно запыленных временем, страхами, надеждами. Приглушенный свет в комнате не скрывал откровенного взгляда, ждущего (так ждущего!) вопросов. Ответы уже были готовы, необходимо было просто дать им способность выйти на волю.

— Женщина?

Федор Петрович прекрасно себе представлял, чего именно желает врач.

— Женщина.

— Мы в схожи с вами. Разница в том, что, видимо, вы никогда не знали женщины, о которой говорите, а я… Знал всю жизнь, но не ее. — на шее старика обозначились вены.

Доктору стало интересно. Желание высказаться боролось с любопытством выслушать. Они стали объясняться одновременно. Федор Петрович остановился и дал возможность сказать молодому человеку.

— Моя мама. Я никогда ее не видел. Знаю только одно, она оставила меня в доме для новорожденных и ушла.

— Вы стали насколько мне известно, акушером?

— Откуда вам это известно?

— Я наблюдаю за вами довольно долго. Ваше пристальное внимание ко мне вызвало, можно сказать ответную реакцию, — Федор Петрович улыбнулся, без цинизма.

— Да, в детстве я решил для себя, что буду присутствовать при рождении детей, и не позволю больше ни одной матери бросить своего ребенка вот так, ни спросив его мнения, или заставлю ее привести веские аргументы на это.

— Теперь вы здесь…

— Судьба закинула. Зачем только? Иногда думаю, что если все не просто так, почему именно сюда?

Федор Петрович задумался. Действительно, что держит человека, еще не видевшего жизнь в ситуации, полной старости, безысходности и равнодушия? Ему стало стыдно. Он вспомнил многие моменты, не содержавшие в себе ни капли добра и уважения к ближнему, он сам осознанно создавал их…

— Когда-нибудь, надеюсь, вы получите ответ на свой вопрос, молодой человек. И он вас не разочарует.

Тишина. Такая тягостная… Каждому много было чего сказать, но оба молчали. Всегда страшно протянуть вперед руку и разрушить невидимую стену, отделяющую внутреннюю жизнь черных и полных грусти мыслей от реальности. Никто из них не решился, но каждый почувствовал, что главный разговор еще впереди.

Глава 3

«Я не пошел на встречу с Ней через месяц. Мне до боли этого хотелось, но я себя превозмог. Я не хотел видеть Ее глаза, самые красивые глаза, я не хотел слышать Ее голос, самый желаемый голос, я не хотел… Нет, хотел… Боже, отчего же тогда было так больно мучительно? Прошел, наконец, тот томительно долгий назначенный день, я даже не был уверен, что Она про него вспомнит. Прошел еще один…

Семен появился неожиданно. Он загадочно посмотрел на меня и попросил закрыть глаза. Я предчувствовал, что последует за всем этим, но я этого безумно боялся, неправда. Не боялся, но… Я был не готов. Жизнь не спрашивает, к сожалению, готовы мы или нет, к чему бы то ни было. Просто ставит перед фактом.

Да, он привел ко мне Лиду. Этот день выпал из памяти как множество других, связанных с Ней. Не оттого, что был пуст и совершенно лишен какого либо смысла, нет. Это все я. Глупые блуждания моего рассудка не давали возможности полностью сосуществовать моему внутреннему «я» и моей памяти.

Она спросила, почему не пришел, и я сослался на нездоровье. На что еще мог сослаться? На свои больные фантазии относительно Ее? Говорили много. О чем не помню, это было уже совершенно не важно для меня.

Сейчас я думаю, как сумел не сойти с ума… Настолько тяжелые мысли, настолько тяжело мне начало даваться мое проявившееся особенно остро одиночество.

Странно, раньше я этого и не замечал. Самое гадкое, наверное, то, что остался один вешне. Я так решил, по крайней мере. Одно дело внутреннее одиночество, но прикрытое близостью друзей, которые не замечают (или только делают вид?), что делать вид, что все отлично на самом деле почти невыносимо. И другое, когда они слишком заняты собой, чтобы создавать своего рода подсознательную защиту для пустоты и боли, рвущейся наружу. Я мог бы сказать, что потерял Семена, но еще больше, наверное, потерял самого себя.

Как часто я говорил, что свобода мой удел, в тот момент я начал понимать, что одиночество мое клеймо. Я понял, что полюбил эту женщину. Да, с первой минуты, когда увидел Ее впервые в электричке. «Рисуя некрасивыми пальцами бесконечность»…

Мне часто представлялась картина — Она возле окна, водящая руками по грязному стеклу. Красивые пальчики были бы неспособны дотронуться до необъятного. Безобразность открывает двери и новые дороги в мир прекрасного.

Семен был окрылен. Не знаю, что именно у него с Ней происходило. Я же старался запоминать каждую секунду наших с Ней встреч. Теперь у меня было больше возможности представлять Лиду. Она была полностью моя, но только «во мне». Не со мной. Она вжилась в мои мысли. Ел, спал, работал, писал я только с Ней.

Бывало, мы гуляли вдвоем. Лида говорила, что с Семеном не ощущает такой близости непонятно чего, как со мной. Непонятно чего… Это нельзя было назвать близостью душ, потому что я совершенно Ее не понимал, а Она даже не старалась понять меня. Это нельзя было назвать близостью умов, потому что Она говорила очень много глупостей, которые казались мне смешными, а мои мысли Она считала слишком банальными и лишенными жизни. Близость тел? Нет, естественно нет. Я думал об этом постоянно, а Она… Казалось, что Ей было все равно.