Июль 1941 года. Книга 6 (СИ), стр. 40

Второй документ представлял собой список личного состава штаба «кампфгруппы Мантейфеля». У трети имен стояли отметки «погиб» или «ранен».

А содержимое запечатанного пакета выглядело ещё интереснее. В нем оказался подробный доклад для штаба 3–й танковой дивизии о вчерашнем бое и разгроме боевой группы. С полным перечислением потерь танков, бронетранспортёров, артиллерии и пехоты.

Я не стал читать всё подряд. На это ушло бы слишком много времени, но уже первые абзацы показывали, что перед нами официальный отчёт, который должен был уйти наверх.

Келлер следил за моими руками.

— Wie viele Leute befinden sich jetzt in Klenniki? — медленно спросил я.

(Сколько людей сейчас находится в Клённиках?)

Келлер поколебался не больше пары секунд.

— Zweiundvierzig.

(Сорок два.)

— Wie viele davon gehören zum Stab und wie viele zur Sicherung? — продолжил я.

(Сколько из них относится к штабу и сколько к охране?)

— Achtzehn zum Stab und zu den Fahrern. Vierundzwanzig zur Sicherung, — уже совсем без колебаний ответил гауптман.

(Восемнадцать человек штаба и водителей. Двадцать четыре человека охраны.)

Эти цифры совпадали с цифрами в ведомости.

— Die vier Männer an der Brücke gehörten zur Sicherung? — уточнил я.

(Четверо у моста относились к охране?)

Келлер посмотрел на меня и, кажется, только сейчас окончательно понял, что произошло с постом.

— Ja.

(Да.)

Я взял список машин.

— Wie viele Fahrzeuge? — небрежно поинтересовался я.

(Сколько машин?)

Келлер, поняв, что я уже изучил документы и теперь просто проверяю его показания, ответил незамедлительно.

— Drei Lastkraftwagen mit Kofferaufbau, zwei gewöhnliche Lastkraftwagen, ein Funkwagen und ein Kübelwagen.

(Три грузовика с кузовами–фургонами, два обычных грузовика, один «Функваген» и один «Кюбельваген».)

Я с ухмылкой посмотрел на бумагу. Список подтверждал его слова: три фургона «Мерседес», два грузовика «Опель–Блитц», «Функваген» и «Кюбельваген». Итого семь. Именно столько машин Гаврилюк насчитал по следам на лесной поляне.

— Wo sind die Sicherungssoldaten untergebracht? — продолжил я.

(Где размещены солдаты охраны?)

— In zwei Häusern am Rand des Dorfes und teilweise bei den Fahrzeugen, — без колебаний ответил гауптман.

(В двух домах на краю деревни и частично возле машин.)

— Wie viele Männer bewachen die Fahrzeuge? — уточнил я.

(Сколько человек охраняют машины?)

— Sechs normalerweise, — пожал плечами Келлер.

(Обычно шестеро.)

Я почувствовал, как постепенно складывается уже не просто картина присутствия немцев, а почти полноценная схема временного лагеря. Шесть человек возле машин, двадцать охранников после потери поста на мосту, восемнадцать штабных работников и водителей. Серьёзная группа, но не такая, которую невозможно взять подготовленным ударом.

— Warum wird Tarnung von den Fahrzeugen entfernt? — задал я самый животрепещущий сейчас вопрос.

(Почему с машин снимают маскировку?)

На этот раз Келлер всё–таки замялся. Совсем немного. Но я заметил.

— Отвечай, гаденыш! — по–русски процедил я, затем повторил по–немецки: — Antworten Sie!

(Отвечайте!)

Гауптман опустил глаза.

— Wir fahren heute ab.

(Мы сегодня уезжаем.)

Я почувствовал неприятный холодок в животе.

— Wann?

(Когда?)

— Gegen Abend, — ответил гауптман.

(К вечеру.)

— Warum? — уточнил я.

(Почему?)

Келлер пожал плечами, насколько позволяли связанные руки.

— Der Standort ist nicht mehr sicher. Nach den Kämpfen gestern soll der Stab verlegt werden.

(Место больше не считается безопасным. После вчерашнего боя штаб должен быть перемещён.)

Я несколько секунд смотрел на него, стараясь понять, не врёт ли.

Но теперь всё совпадало. Дрозденко видел, как с машин снимают маскировку. Один из фургонов уже завели. «Кюбельваген» отправили с донесением в штаб дивизии. Штаб действительно готовился к передислокации.

Я посмотрел на Клённики сквозь ветки деревьев. Отсюда деревня казалась тихой. Ни криков, ни тревоги, ни беготни. Хотя они не могли не слышать перестрелку.

Где–то рядом, всего в сотне метров, сидели в кустах мои товарищи. Окрыленные предыдущими успехами, и готовые к новым «подвигам».

Однако для захвата штаба семи человек было явно маловато.

А для возвращения за подкреплением — слишком поздно.

Я прекрасно понимал разницу между инициативой и самодеятельностью. Первая иногда спасает операцию, вторая очень быстро заканчивается братской могилой для тех, кто решил, что приказы пишут трусы.

Однако вопрос стоял ребром: попытаться самим атаковать штаб или дать им уйти?

Поиск решения становился всё мучительней с каждой минутой.

И впервые в жизни я действительно не знал, какой ответ окажется меньшим злом.

Глава 16

Я ещё несколько минут стоял возле кустов, глядя в сторону Клёнников и прокручивая в голове один и тот же набор фактов. Штаб найден. Численность известна. Охрана известна. Машины пересчитаны. Время отхода тоже теперь примерно понятно. С точки зрения поставленной Недвигиным задачи разведка получилась почти образцовой, и самым правильным решением было немедленно разворачиваться и возвращаться в Пинск с докладом. Только правильность этого решения заканчивалась в тот момент, когда вспоминались слова Келлера о вечернем отъезде. Пока мы доберёмся до города, пока найдём генерала, пока он поднимет людей, пока они снова пройдут весь этот путь через лес, немцы вполне успеют погрузиться и исчезнуть.

Лезть всемером в деревню я тоже не собирался. Вчерашние и сегодняшние успехи могли кому угодно вскружить голову, но сорок человек, пусть даже половина из них штабные писари, водители и связисты, всё равно оставались вооружёнными солдатами. К тому же мы не знали какие позиции они успели подготовить и насколько быстро охрана среагирует на нападение. В лесу, где можно было использовать внезапность и манёвр, небольшая группа ещё могла заставить превосходящего противника нервничать. В деревне всё выглядело иначе. Там нам пришлось бы самим лезть под огонь между домами и заборами, а немцы получили бы преимущество обороняющихся.

Сбоку раздался звук тихих шагов. Я резко повернулся, вскидывая автомат, но это оказался Купцов.

— Ты чего, старшина? — озадаченно спросил я.

— Прости, Володь, — Купцов, как мне показалось, смущенно, отвел взгляд. — Не усидел я возле мостика. Пришел узнать, что с пленными.

Этим он нарушил мое распоряжение караулить переправу, но, в принципе, напрямую старшина мне не подчинялся, да и по званию был старше, поэтому я не стал обострять и, устало вздохнув, принялся объяснять.

— Живьем только одного взяли. Гауптмана, начальника тыловой службы. Он вез доклад о вчерашнем бое в штаб дивизии. Сказал, что штаб к вечеру снимется из Клёнников и поедет в неизвестном направлении. Хотя… что говорить о направлении — дорога–то здесь одна и ведет к Малорите. Скорее всего штаб дивизии где–то возле города и обосновался. Или прямо в нём.

Купцов прищурился, несколько секунд всматривался мне в лицо и лишь затем спросил:

— А самим лезть в деревню ты тоже, надеюсь, не собрался?

— Не собрался, — успокоил я его. — Семеро против такого штаба — это уже не разведка, а соревнование по скоростному самоубийству.

— Тогда что предлагаешь?

— Разделиться.

Старшина нахмурился, но перебивать не стал. Я присел на поваленное дерево.

— Ты отправишься в Пинск. С тобой для страховки пойдет Дробышев, — сказал я Купцову. — А мы останемся здесь и будем держать штаб под наблюдением.

Купцов немного помедлил.

— Почему я?

— Потому что ты командир взвода полковой разведки и видел всё своими глазами. Видел рощу, видел Клённики, видел мост, и знаешь, откуда взялся этот пакет, — я махнул листками с немецким донесением. — Если отправить одного Дробышева, он, конечно, тоже доложит, но он ведь простой красноармеец, и веса его словам будет меньше. Мне нужен человек, которому Недвигин поверит сразу и безоговорочно.