Июль 1941 года. Книга 6 (СИ), стр. 32

Я на секунду «завис», но послушно повторил.

— Найти место расположения немецкого штаба. Если обнаружим серьёзного противника — в бой не ввязываться, отойти и доложить.

— Вот теперь хорошо, — удовлетворенно буркнул Недвигин. — Ступай, Сошников, и возвращайся живым!

Глава 13

Я козырнул Недвигину и вышел из кабинета.

Подготовка к новому разведвыходу не заняла много времени: Смирнов немедленно послал связного за Купцовым, а пока старшина со своими бойцами добирался до комендатуры, нам заправили «Крупп», и пополнили боезапас, щедро выдав из свежих трофеев несколько сот патронов к автоматам и пулемету. Вдобавок к этому мы получили гранаты–колотушки «М–24», по две на человека.

Купцов появился вместе с тремя своими парнями, Дробышевым, Гореловым и Дрозденко — это и был теперь весь его разведывательный взвод, остальные погибли или были ранены в предыдущих боях. Получив патроны и гранаты, старшина окинул взглядом ребят и предложил передать пулемёт Горелову, пояснив, что тот лучше остальных умеет обращаться с немецким «МГ–34».

Через несколько минут я уже сидел за рулём «Круппа», Купцов устроился рядом в кабине, а Гаврилюк, Климчук и трое полковых разведчиков разместились в кузове.

Утренний Пинск выглядел непривычно спокойно после вчерашней канонады. Хотя на улицах виднелись многочисленные воронки, а некоторые дома еще продолжали дымить, но стрельбы больше не слышалось, и оттого особенно странно было видеть там, где совсем недавно грохотали танки, красноармейцев, спокойно занимавшихся какими–то «хозяйственными» делами. В первые минуты я даже ловил себя на том, что жду знакомого треска пулемёта или звонкого выстрела танковой пушки. После нескольких предыдущих суток, подобная тишина воспринималась не как естественное состояние города, а как короткая передышка, которая в любой момент способна закончиться.

Трофейной техники в городе оказалось неожиданно много. Немецкие грузовики стояли возле домов, у перекрёстков, во дворах, и некоторые уже ездили по улицам под управлением наших водителей. На дверцах их кабин поверх немецких «балкенкройцев» виднелись наспех намалеванные красные звезды. Я не пытался считать машины, но их было явно несколько десятков.

На одном из перекрёстков мне пришлось притормозить. Впереди показалась большая колонна немецких пленных, которую вели по направлению к центру города, и сопровождавшие её красноармейцы жестами заставили нас прижаться к тротуару. Я остановил грузовик, и невольно начал рассматривать пленных.

Почти все они оказались молодыми. Двадцать лет, двадцать два, может, двадцать пять, старше на вид попадались редко. Головные уборы у большинства отсутствовали, волосы слиплись от пота и пыли, лица осунулись, а походка стала тяжёлой, словно за вчерашний день каждому добавили несколько лет.

Настроение у пленных явно было невеселым, прежняя наглая уверенность куда–то испарилась. Одни упрямо смотрели только под ноги, другие исподлобья рассматривали дома, несколько человек с удивлением оглянулись на наш «Крупп». Ещё вчера эти парни шли на штурм, наверняка считая очередной русский город уже почти захваченным, а сегодня топали по его улицам под конвоем тех самых людей, которых собирались убить.

Купцов тоже внимательно смотрел на проходящую колонну. Он сидел вполоборота, положив ладонь на край открытого окна, и несколько раз переводил взгляд с одного ряда на другой, словно пытался найти среди пленных знакомых. Когда последние немцы миновали грузовик, и дорога впереди освободилась, старшина повернулся ко мне.

— Я смотрю — пацаны ведь совсем, — сказал Купцов. — Я вчера их особо не разглядывал, а сейчас вижу — молодняк.

— Ну, мы тоже не старики! Только мы к ним домой не лезли! — ответил я, прибавляя газ и злорадно добавил: — Пусть ощутят, твари, наше «гостеприимство» — хотели пройти по улицам Пинска, так и идите, только без оружия и под конвоем.

Купцов несколько секунд смотрел на меня, затем усмехнулся и кивнул.

— Вот с этим не поспоришь!

Через пару кварталов нам навстречу неожиданно выехал немецкий танк. Серый угловатый корпус, восемь катков ходовой, башня с коротким стволом пушки, высокая «командирская» башенка — «четвёрка». Первые мгновения я среагировал почти рефлекторно: прибавил газу, сильнее сжал руль и начал глазами искать ближайший переулок, куда можно свернуть. За последние дни привычка воспринимать любой немецкий танк как непосредственную угрозу закрепилась настолько прочно, что сознание просто не успело среагировать.

Но уже через секунду я увидел, что из открытых люков башни высовываются танкисты в знакомых советских ребристых танкошлемах. Они, весело скалясь, помахали нам руками, проезжая мимо. Я с трудом расцепил сжавшиеся на руле ладони и невольно усмехнулся, оценив свой испуг.

Тут мы доехали до южной окраины и немецкие танки стали попадаться чаще — правда, в основном сгоревшие. Трупы танкистов уже убрали, но некоторые обугленные коробки еще чадили. Сейчас разгром немецкого ударного кулака ощущался гораздо отчётливей — я чуть ли не воочию видел, как двигалась каждая машина, куда стреляла, откуда к ней подбирались красноармейцы и на какие части корпуса падали бутылки с огнесмесью.

За разрушенными домами окраины перед нами открылось широкое поле, за которым тянулась тёмная полоса леса. Вчера по этому пространству цепями двигалась наша и немецкая пехота, а над землёй висела плотная смесь дыма, пыли и пороховой гари. Сейчас утреннее солнце ярко освещало пространство, пробиваясь через легкую дымку, и можно было спокойно рассмотреть итог вчерашнего боя.

Наших погибших за ночь успели убрать. И на примятой траве остались только немцы. Сначала тела попадались по одному, затем чаще. Где–то трупы лежали рядом по двое или трое, где–то между ними оставалось несколько десятков метров, но чем ближе мы подъезжали к центру вчерашнего сражения, тем сильнее становилось ощущение, что всё поле усеяно серо–зелёными фигурами. Оружия рядом с телами немцев было не видно. За ночь трофейные команды успели собрать пулемёты, винтовки и боеприпасы.

И снова бросалась в глаза молодость убитых.

Такие же лица были у пленных, которые несколько минут назад проходили мимо нас колонной. Только эти уже никогда не поднимутся и не пойдут дальше. А тем повезло пережить вчерашний день.

Я поймал себя на том, что вместо жалости испытываю откровенное злорадство, внутри нарастало какое–то тяжёлое мрачное удовлетворение. Сотни мёртвых молодых людей выглядели довольно страшно, но мне было похер — они были врагами, пришедшими на нашу землю с оружием в руках и получившими закономерный ответ. Немецкая группировка практически перестала существовать, а перед нами лежала самая наглядная часть результата.

— Мы вас сюда не звали, мрази, — тихо пробурчал я себе под нос.

Купцов некоторое время смотрел в окно, затем повернулся ко мне.

— Наших здесь вчера тоже немало легло, — со вздохом сказал он.

— Увы, но войны без потерь не бывает! — с грустью отозвался я.

Старшина нахмурился.

— Знаю.

Ближе к южной опушке дорога проходила возле захваченных немецких батарей. Здесь, в отличие от поля, «кипела жизнь». Наши артиллеристы возились возле захваченных лёгких гаубиц, явно собираясь утащить их в город — к позициям подкатывали полугусеничные трофейные тягачи, и красноармейцы цепляли к ним орудия.

Один из артиллеристов поднял голову на звук двигателя и посмотрел на наш «Крупп». На лице мелькнуло напряжение, но он почти сразу разглядел гимнастёрки в кузове и вернулся к работе. За последние сутки немецкая машина с красноармейцами внутри перестала быть чем–то исключительным, что еще неделю назад показалось бы совершенно невероятным.

Миновав батареи, мы въехали в лес.

Дорога изменилась почти сразу. Несколько десятков немецких танков и множество другой техники превратили обычную грунтовку в длинную глубокую канаву, заполненную жидкой бурой грязью. Местами колеса грузовика уходили в глубину почти по ступицы. Вчера мы уже мучились здесь на «Праге», и с тех пор дорога не стала лучше.