Июль 1941 года. Книга 6 (СИ), стр. 14

Старшина нахмурился ещё сильнее, и некоторое время смотрел на ближайшие деревья.

— Я перед атакой батарей с ребятами всю округу облазил. Метров на триста во все стороны, — наконец произнёс он. — Нам же надо было убедиться, что там охрана не сидит и что наших можно вывести к орудиям незаметно.

— И ничего похожего на штаб не видел? — спросил я.

— Вообще ничего, — уверенно отозвался Купцов. — Ни машин в лесу, ни палаток, ни радиостанций, ни беготни связных. Если бы за батареями стояла штабная колонна, мы бы хотя бы движение заметили. Там ведь не один грузовик должен быть. А лес пустой.

Я тяжело вздохнул. Кажется, задача по поиску командного пункта усложняется.

— Совсем пустой? — тупо переспросил я, словно надеясь, что Купцов вдруг поменяет предыдущий ответ.

— Насколько мы могли проверить перед атакой — да, — подтвердил старшина. — Я бы ещё понял, если бы ты сказал про двух–трех человека в засаде. Такое можно пропустить. Но штаб с машинами? Нет.

— Значит, пленный наврал? — нахмурившись, произнёс я.

Бергер во время допроса не выглядел человеком, который способен на такую ложь, но это само по себе ничего не доказывало. Немец мог не знать точного расположения штаба. Мог назвать «за батареями» большой участок леса, а мы сейчас слишком буквально привязались к самим орудийным позициям.

Я посмотрел на поле, исполосованное колёсами.

— Или мы неправильно поняли, откуда они в лес заезжали, — проговорил я. — Мы решили, что штабные машины должны были пройти по полю вдоль опушки. А если они вообще сюда не выходили?

Купцов повернул голову ко мне.

— Думаешь, свернули с дороги из Клёнников?

— Скорее всего, — ответил я. — Надо по ней проехаться и глянуть на обочины.

Я забрался в «Прагу» и мы продолжили движение вдоль опушки. Несмотря на слова старшины, мы все равно продолжали внимательно смотреть на землю. Но чем дальше мы удалялись от батарей, тем меньше становилось отпечатков шин. И вскоре широкие продавленные полосы, оставленные тягачами, полностью исчезли.

Это подтверждало слова Купцова. Штабная колонна по полю мимо батарей не проходила.

Я нагнулся к окну кабины и крикнул Гаврилюку:

— Гриша, езжай к дороге! Там будем искать.

Гаврилюк повёл грузовик быстрее. В кузове ощутимо трясло, сошки пулемета подпрыгивали на крыше кабины, и мне приходилось придерживать приклад обеими руками, чтобы оружие не соскользнуло в сторону. Климчук стоял справа, чуть согнув колени и внимательно разглядывая линию леса.

Наконец впереди показалось место, где дорога из Клёнников выходила из–за деревьев.

Сначала мне показалось, будто здесь протащили огромный плуг шириной в несколько метров. Дорога превратилась в длинную канаву, заполненную жидкой грязью. Гусеницы танков размолотили ее «в кашу».

Я смотрел на эту картину сверху и невольно вспомнил, как Зимин говорил про поиски «наезженной колеи». Идея выглядела отличной. Здесь она превращалась в издевательство.

Гаврилюк увидел это безобразие парой секунд позже и сбросил скорость.

— Гриша, давай вперед! — крикнул я. — Другой дороги здесь нет.

Передние колёса сразу провалились вниз, словно в яму. Грузовик резко накренился, кузов качнуло, Климчук ухватился за борт, а я едва успел прижать пулемёт к крыше кабины. Двигатель натужно завыл. Гаврилюк прибавил газу, колёса несколько раз провернулись в грязи, разбрызгивая жижу в стороны, и лишь после этого машина медленно вытащила себя вперёд.

Дальше стало ещё хуже.

Грунт превратился в густую массу, в которой колёса «Праги» вязли почти до ступиц. Гаврилюку приходилось вести машину медленно, постоянно выбирать между двумя одинаково плохими вариантами: либо держаться середины, где грязь была глубже, либо пытаться цепляться колёсами за разбитый край, рискуя съехать в ещё более глубокую яму, продавленную гусеницами.

Мотор работал под постоянной нагрузкой, периодически переходя с низкого гудения на протяжный вой, когда задние колёса теряли сцепление и вращались на месте. В такие моменты кузов начинал мелко дрожать, грязь летела из–под колёс, а машина медленно смещалась в сторону, пока Гаврилюк не находил более твёрдый участок.

Мы продвигались всё глубже в лес. Здесь было заметно темнее, чем на поле. Солнечный свет пробивался между кронами отдельными пятнами, ложился на поцарапанные стволы сосен, на глубокие грязные лужи. Воздух пах влажной землёй, раздавленной зеленью и бензиновым выхлопом.

С высоты кузова обочины было видно хорошо, только пользы от этого почти не было.

Если штабные машины действительно съезжали здесь в лес, танки уничтожили большую часть их следов. Иногда казалось, что вот здесь виден подходящий след: две параллельные полосы уходят в сторону. Мы останавливались и осматривали подозрительное место. Климчук спрыгивал на землю, по щиколотку в грязь. Но каждый раз оказывалось, что в лес следы не ведут, и это какой–то грузовик объезжал особенно широкую лужу.

— Если машины проехали раньше танков, мы их след вообще не найдём, — заметил Климчук, вглядываясь в разбитую обочину.

— Найдём место, где они ушли достаточно далеко от дороги, — возразил я. — Должно хоть что–то остаться.

Но уверенности в собственных словах становилось всё меньше.

Очередная лужа оказалась глубже предыдущих. Передние колёса вошли в неё почти без сопротивления, грузовик просел, мотор взревел, и несколько секунд машина вообще не двигалась. Гаврилюк сбросил газ, снова прибавил, осторожно качнул грузовик назад и вперёд, после чего задние колёса наконец зацепились за что–то твёрдое. «Прага» рванулась, выскочила из ямы и так сильно качнула кузов, что Климчук едва не вылетел наружу.

Замысловато выругавшись, Петя раздражённо сказал:

— Если застрянем, то придется машину бросать — хер мы ее втроем вытолкаем.

— Надо искать! Других вариантов нет! — упрямо сказал я. — Штаб не может находиться прямо возле дороги. Пленный говорил о лесе за батареями, а значит, машины должны были свернуть и уйти достаточно глубоко. Если съезд существует, то где–нибудь дальше от основной дороги колея должна сохраниться. Нужно только обнаружить ее начало.

Но именно начало исчезло под гусеницами.

Мы проехали ещё несколько сотен метров.

Ничего.

Гаврилюк, стиснув зубы, вел «Прагу» дальше.

Очередной участок оказался настолько разбит, что грузовик двигался почти со скоростью пешехода. Мотор выл, кузов качался, жидкая грязь выплескивалась из колеи под колёсами, а я всё смотрел на лес и чувствовал, как первоначальная уверенность постепенно сменяется раздражением.

Бергер мог соврать. Но зачем? Если он хотел увести нас от штаба, достаточно было назвать любое другое направление. Почему именно лес за батареями? Почему место, расположенное совсем рядом с дорогой из Клёнников? Возможно, он рассчитывал, что мы полезем прочёсывать огромный лесной массив и потеряем несколько часов.

Или немец все-таки сказал правду. Тогда штаб находился здесь. Где–то совсем рядом. А мы проехали мимо него, не заметив нужного съезда под месивом, оставленным двадцатью танками.

Я почувствовал, как начинаю злиться уже не на Бергера, а на себя. Перед глазами стояла слишком простая схема: дорога, поле, батареи, лес, штаб. На карте это выглядело бы несколькими линиями. На местности каждая из этих линий превращалась в сотни метров грязи, кустов, деревьев и следов, наложенных один на другой.

«Прага» снова забуксовала.

На этот раз Гаврилюку пришлось повозиться дольше. Мотор несколько раз взревел, машина чуть сдала назад, заднюю часть повело в сторону, Климчук крепче ухватился за борт, а я снял пулемёт с крыши кабины, чтобы сошки не соскользнули при очередном рывке. Лишь с третьей попытки грузовик выбрался из глубокой колеи и протащил себя на более плотный участок.

Гаврилюк высунул голову из окна кабины и обернулся.

— Володя! — крикнул он. — Долго ещё так ползти будем?

Я наклонился к нему.

— Пока след не найдём!