Доктор Оскоров. Трилогия (СИ), стр. 48

Мужчина на стуле аж подскочил в возмущении. Но опытная начальница остановила его одним движением руки.

— Хватит паясничать, доктор Оскоров! — часть сурового презрения перепала и мне.

— И не думал, Людмила Николаевна! — продолжал я с серьёзным лицом. — Если бы я знал, что всё так плохо — вызвал бы скорую прямо из кабинета!

Я достал из кармана сотовый телефон и в пару прикосновений набрал скорую.

— Пётр Иванович! — повысила на меня голос начальница. — Уберите телефон!

Я прервал её поднятым вверх указательным пальцем на вытянутой руке. Гудки прервались женским голосом:

— Скорая, оператор Инна, что у Вас случилось?

— Поликлиника ЦРБ, Оскоров Пётр Иванович, улица Новая, 2, — мой палец всё ещё маячил перед носом начмеда.

Людмила Николаевна молчала — она знала, что разговоры на 03 записываются, а значит, благоразумнее немного выждать. Пациент же на стуле перед ней замахал руками в немом упрёке — говорить ему всё ещё запрещала поднятая ладонь начмеда.

Вот так мы и стояли — трио с поднятыми руками. Комичности добавлял серьёзный тон оператора: девушка зафиксировала адрес, моё ФИО и данные пациента. Когда я озвучил диагноз, у Людмилы Николаевны поднялись вверх брови. Так высоко, будто собирались на Эверест.

Закончив разговор по телефону, я положил на стол начальницы документы пациента Скупердяева О. Д. и со словами: «Не стоит верить всему, что говорят всякие идиоты!» — не спрашивая дозволения, удалился из кабинета.

Эту выходку Людмила Николаевна запомнит надолго. И, несомненно, никогда больше не позволит пациентам присутствовать на внутренних разборках.

А теперь надо к Андрею Андреевичу зайти — напомнить этому молодому дурню, что он смертный. Совсем не думают молодые, что делают! Ирина Леонидовна тоже хороша — как можно не понимать, что выпускник воспринимает твои записульки как руководство к действию? Она же должна понимать, что такие ошибки могут привести к проблемам. Не может не понимать!

Или она всё прекрасно осознаёт? Возможно, она специально даёт подобные распоряжения неопытным сотрудникам?

Вот и урологический кабинет. Меня тянуло назвать его своим — иногда мне кажется, что провожу в нём больше времени, чем в своём. Стучаться рука не поднялась — к себе домой не стучатся. Тихонько приоткрыл дверь и стал невольным свидетелем работы Андрея Андреевича:

Уролог аккуратно выводил буквы в направлении на госпитализацию в БСМП, попутно озвучивая пациенту алгоритм его действий. В этом наставлении преобладали такие слова, как «срочно», «операция», «немедленно», «очень опасно», «незамедлительно», «смерть».

Мне стало интересно, с чем пришёл тот дедуля, которого стращали такими ужасами. И я подкрался за спину врача.

Перед нами пытался усидеть на стуле дедуля — старость клонила его к земле, но какой-то неведомый источник энергии наполнял его изнутри. Пациент не мог держаться спокойно — то и дело ёрзал ногами, ослаблял пояс или перекладывал руки. На его лбу выступили капли пота, рот то и дело открывался для вопроса.

А на столе у Андрея Андреевича лежала бумага с объяснением такого поведения пациента: «УЗИ мочевого пузыря с определением остаточной мочи», — значилось в «шапке».

Согласно этому исследованию, у мужчины была задержка мочи объёмом почти 800 миллилитров.

— Это когда сделали? — ткнул я пальцем в протокол, обращаясь к Андрею.

— Только что, — вместо врача ответил пациент.

— А когда последний раз в туалет ходили? — обратился я к пациенту.

— В полночь, — мужчина отвечал коротко и точно.

— Проходите в перевязочную, — велел я дедуле. — Снимайте штаны и трусы.

Пока пациент ковылял в соседнюю комнату, в ту, где мы регулярно выполняли операции, а Андрей Андреевич — перевязки, я смял бумагу на столе уролога и бросил её в мусорное ведро.

— Ты что делаешь? — строго спросил я коллегу, когда пациент вышел из кабинета. — Ему же больно! Он же страдает! Думаешь, ты смог бы усидеть почти с литром мочи в пузыре⁈

Я был в бешенстве. Я не понимал, как врач может вести себя так безрассудно, так жестоко. Но мне было неведомо, делается это по неумению или по злому умыслу. А значит, пока следовало оставаться сдержанным.

— А что я могу? — уролог чувствовал опасность и решил оправдаться своей неопытностью. — Посмотри, какая аденома!

Он показал мне картинку ультразвукового исследования. На ней действительно невооружённым взглядом была видна огромная простата, она выступала в мочевой пузырь, нарушая его идеально круглую структуру. Также от моего взгляда не укрылась красноречивая, объясняющая мотивы врача фраза «хозрасчёт».

— Зачем ты вообще заставил мужчину платить за исследование? — возмутился я. — Там же и так всё понятно было! При обычном осмотре!

— По стандартам… — оправдался Андрей Андреевич.

— Не, друг, — покачал я головой. — Так не пойдёт! Пошли поставим катетер! А после у нас с тобой будет серьёзный разговор!

Дедуля уже лежал на столе, опасливо держа руки на груди. В гипогастрии выступал контур раздутого мочевого пузыря.

— Даже пальпации не нужно! — показал я коллеге на живот пациента. — Давай катетер!

— У меня нет, — виновато протянул Андрей.

Я поднял на него строгий взгляд. Меня распирало возмущение. Всё больше и больше казалось, что Андрей Андреевич отказался от медицинской помощи не из-за страха неудачи при установлении катетера, а из-за отсутствия у пациента денег. Я был в шаге от применения физического воздействия.

— У Вас есть, Андрей Андреевич, — произнёс я глубоким голосом. — И будьте добры дать мне этот чёртов катетер!

Как по волшебству, стоило проявить настойчивость и решимость, катетер самоматериализовался в руках уролога.

— Это мой, я за него свои деньги заплатил, — попробовал оправдаться уролог.

— Если бы не заставили пациента тратиться на бесполезное исследование, он бы Вам возместил, — заметил я коллеге, разрывая упаковку. — А так… простите… Вазелин!

Андрей протянул мне банку. Обработав катетер, я пустил его по уретре… И…

Упёрся в простатической части.

— Не идёт! — пробормотал я. — Никак не идёт.

Эта новость была воспринята Годфридом-младшим с необъяснимой и предосудительной радостью.

— Я же говорил! — не скрывал он восторга торжества. — Говорил!

— Буж и Нелатон на 16 шарьер, — я удостоил коллегу ещё одним осуждающим взглядом. — Струну и ножницы!

— Да где я всё это возьму? — вспылил Андрей Андреевич.

Он устал скрывать своё раздражение, опрометчиво выплеснув его наружу. Видимо, наши методы работы, а главное, задачи сильно отличались. И я поломал коллеге все планы.

— Меньше слов, больше дела! — настаивал я.

Уролог обречённо принялся за поиски. Демонстративно медленно. И демонстративно отрешённо.

Меня удивлял этот демарш. В моём понимании Андрей должен был быть признателен мне за то, что делюсь с ним премудростями профессии. Должен был ловить каждое движение, каждый приём. А вместо этого — кислая мина…

— Буж, — Андрей Андреевич протянул мне металлический инструмент. На нём значилось «Ch 18», хотя я просил 16-й. Ну ладно, и так сойдёт.

Одно движение — и буж, смазанный вазелином, готов к работе, второе — вошли в уретру, отклонили железный инструмент на себя, и вот путь к мочевому пузырю преодолён.

— Катетер? Ножницы? — повернулся я к урологу.

Пусть и неспешно, но Годфрид выполнял распоряжения, так что в скором времени я получил желаемое. Чик — кончик катетера срезан.

— Струну и зажим!

Каждая моя просьба сопровождалась вздохом раздражения. Меня начинала напрягать такая ситуация. Даже заведующая и главврач не могли вызвать во мне столько эмоций, как этот юнец. Но профессионализм требовал держать себя в руках.

Через секунду место бужа занял катетер с зажатой внутри струной. Я еле успел подставить лоток. Пациент на столе отреагировал благодарным выдохом:

— Хорошо-о-о-о!