Доктор Оскоров. Трилогия (СИ), стр. 15

И это знакомство оказалось очень гнетущим. Наша комната представляла собой печальное зрелище: на полу разорванный повсюду линолеум. Разрывы забиты чёрной грязью. По ногам тянуло сквозняком. И это летом! Стены выкрашены в светло-зелёный цвет. И слава Богу. Страшно даже представить, какого вида были бы тут обои. На потолке лампочка Ильича. А в углах со стороны окна вальяжно разместился чёрный грибок, от которого по комнате разносился стойкий, тошнотворный запах. Напротив меня было большое окно в деревянной раме. А справа и слева от окна стояли две кровати. Железные. По виду было понятно, что это старые пружинные кровати — у нас во время срочной службы были такие.

По правую и левую руку от меня, то есть около ближней к выходу стены, расположились два разваливавшихся шкафа для одежды, ножек у них не было, дверцы приоткрыты. Я попробовал их прикрыть — безуспешно. В комнате даже не было стола…

Толик уже расположился на кровати слева, подмяв под голову подушку, и уткнулся в телефон.

— Что там твоя старушка? — спросил он, проводя большим пальцем по телефону снизу вверх.

— Сейчас проверю, — ответил я.

Толик «пролистывал» в телефоне какие-то картинки. Они сменяли одна другую каждые пару секунд. Движение пальцем вызывало на дисплей картинку, а следующее движение сменяло эту картинку на другую. И так бесконечно. Всё новые и новые картинки появлялись в его телефоне. В этой маленькой коробочке были и телефон, и почта, и телевизор. И это всё помещалось в кармане! Интересно, на что ещё способна эта коробочка? Я решил, что сегодня потрачу время на её изучение, а уже завтра начну обучение моего друга.

— А почему у нас такой плохой ремонт?

Я родился в деревне в середине двадцатого века. Когда я был ребёнком, в доме не было ни света, ни водопровода, ни отопления. За водой мы ходили к колодцу или на колонку, топили углём, а когда в мой одиннадцатый год жизни в дом провели электричество и у нас появился телевизор, к нам собирались все соседи с улицы.

Так что я был привыкшим к тяжёлым условиям жизни. Относился с пониманием к бытовым тягостям и ограничениям. Но тут… Одно дело, когда всем приходится справляться с тяжёлыми бытовыми условиями и восстанавливать страну после войны, и совсем другое — когда бардак является результатом чьего-то разгильдяйства. У нас даже в коровнике не было плесени. Эта комната кричала о помощи, являясь молчаливым оскорблением нас как нынешних её обитателей.

— А что? — изумился Толян. — У других разве не так же?

— Я только что был в гостях у соседки по этажу — это небо и земля!

Мой друг выставил нижнюю губу, насупил брови, сморщил лоб. По реакции Толика было видно, что он удивлён и обижен.

— Получается, мы самые крайние? Что за несправедливость? Почему к нам такое отношение?

Он был разозлён и обижен. Но как сидел на кровати, так и оставался на ней.

— Так не пойдёт, — поддержал я друга. — Где тут кабинет директора?

Раз уж мне предстояло жить в этой общаге какое-то время, надо навести везде порядок. Так я размышлял, даже не представляя, во что ввязываюсь.

— На последнем этаже. Последний кабинет справа, — облегчённо ответил Толик — ему не придётся ничего делать. — Только её называют «комендантом общежития».

Я как молния взлетел на последний этаж. Молодые девочки на лестнице улыбались мне и строили глазки. Уже через минуту я стоял перед дверью коменданта. Точнее, комендантши.

«Эмма Габриэловна Капу» — красовалась табличка на двери.

Я аккуратно постучал. Никто не ответил. Я постучал опять. Еле слышно. Вежливо и деликатно. За годы работы с людьми я научился контролировать свои эмоции и не позволял им взять над собой верх.

— Ви, ви, — послышалось из-за двери. — Входите.

В кабинете за столом сидела толстая, расплывшаяся женщина с редкими, тонкими, болезненного вида волосами на маленькой голове. Под глазами были мешки.

— Салют, мон ами. Я в Вашем полном распоряжении.

Женщина очень странно и забавно говорила. С ударением на последний слог. Она была приветлива, а её глаза сияли добротой.

— Круассан? Кофе? — радушно предложила она.

Эта привычка ставить ударение на последний слог вызывала улыбку. И я не стал сдерживаться. Ещё секунду назад я готов был разорвать её на куски, а теперь, сияя от улыбки, вступил в беседу.

— Глубокоуважаемая Эмма Габриэловна, же ма пель Пётр Оскаров.

На этой фразе мои познания во французском языке заканчивались, но даже это очень обрадовало комендантшу Капу. Она попыталась встать, но не смогла — её масса тянула её к земле.

— Иди сюда, мон гарсон, я тебя обниму, — растроганно проговорила она.

Её голос был резкий, фразы отрывистые, как бульканье или кваканье. Но она всё равно располагала к себе. С ней не хотелось ругаться.

— Я проживаю в Вашей вотчине, — продолжил я представление. — А точнее, в комнате 211.

Я приобнял её, как она и велела. Запах от неё исходил очень своеобразный, спёртый, как от тины.

— Ви, ви.

— Так вот, — продолжил я. — Состояние нашей комнаты оставляет желать лучшего. Я хотел узнать, нельзя ли переселить нас, меня и моего соседа, в другую комнату? Где можно было бы жить.

— Сейчас посмотрим. — Она потянулась в ящик своего стола и извлекла оттуда огромный журнал. В раскрытом виде он занял весь стол. Даже чашке кофе и круассану пришлось потесниться.

— Сет импосибле, — вынесла она свой вердикт.

— Позвольте узнать, почему? Пуль кель ризон, говоря по-Вашему.

— Мон ами. Это не моя комната. Я тут бессильна.

— Это как? Вы же комендантша. Король-Солнце для этого общежития.

Мне было приятно говорить ей комплименты. Это не была лесть или заискивание. Это шло от сердца.

Она убрала журнал со стола и поглотила круассан. Не откусила, а именно поглотила — засунула его целиком в рот и запила крохотным глотком кофе.

— Дело в том, мон ами, что эта комната на ближайшие десять лет является собственностью ЦРБ. Она арендована для проживания врачей. Я не могу забрать комнату у наших студентов ради Вас.

— А если произвести в ней ремонт?

— Это невозможно, — она качала головой. — Сегодня я не имею к этой комнате никакого отношения, а её собственник блокирует выполнение в ней ремонта. Пардон муа.

Она взяла кружку кофе с откинутым мизинцем и осушила её одним глотком.

— Это как?

Ситуация складывалась очень подозрительная, и мне нужны были ответы.

— Последние три года ко мне поступают заявления от постояльцев этой комнаты о ремонте, — пояснила комендантша. — Я ежегодно перенаправляла их в ЦРБ. И все три года в выполнении ремонта отказывали.

— Как же в ней жили люди?

— Иль се сон тофи.

Я не понял, что мне ответила Эмма Габриэловна.

— Никак. Они съезжали, — пояснила она.

— И теперь наш черёд? — уточнил я. — Вы должны мне помочь?

— Пардон муа, — комендантша следила за моей реакцией. — Итс импосибле, мон ами.

Я решил, что не уйду из этого кабинета с поражением — дамочку надо дожимать.

— Простите, но для Короля-Солнца невозможным было только одно — бессилие, — улыбнулся я.

Комплимент достиг цели. Комендантша Капу аж заурчала от удовольствия.

— Ну ладно, молодой человек, Ваша взяла. Кое-что я и правда в состоянии сделать, — она заговорщицки улыбнулась и понизила голос до шёпота. — Но! — она подняла указательный палец правой руки вверх. — Э шарже де реванж!

— Это справедливо, — вежливо согласился я. — Какую услугу Вы просите взамен?

— Мне нужно отремонтировать ещё одну комнату на этаже? — расплылась в улыбке комендантша…

— Хорошо, — продолжал соглашаться я.

— Тогда слушайте и запоминайте, — госпожа Капу протёрла губы салфеткой. — В чулане на первом этаже есть запасы штукатурки, краски, линолеума и других строительных материалов. А на первом этаже 118-я — угловая — комната должна быть очищена и покрашена. Мы сдаём её в аренду, — пояснила она. — Оттуда можно и нужно забрать всю мебель и бытовую технику.