Доктор Оскоров. Трилогия (СИ), стр. 146

В этот момент в комнату вошёл Васька. Он сурово осмотрелся и потребовал отчёта. Балаболов хотел показать, кто тут главный:

– Мне нужна документация о проделанной работе?

– Будьте добры, точнее? – я понимал, что этот человек не знает своей работы, а значит, не сможет сформулировать конкретную претензию. Так и получилось. На лбу начальника появилась глубокая борозда. И без того красное от гипертермии лицо стало пунцовым. Васька превратился в сеньора‑помидора из известной сказки.

– Журналы профосмотров, диспансеризации, вакцинации! – торопливо перечислял Балаболов.

Болезнь не позволяла осуществить даже примитивнейшего логического анализа. Главврач просто вытаскивал из головы знакомые ему названия подотчётных документов, не обдумывая реалистичность их получения.

– Вы считаете, что я должен был за неделю всё это сделать? – парировал я. – А вы создали условия для выполнения вакцинации? Для кого тут проводить профосмотр? Организовали выезд флюорографа и врачей лаборантов?

Васька смотрел на меня, жадно хватая ртом воздух. Он лихорадочно соображал, к чему можно было бы придраться. Я же не немеревался предоставить ему комфортную паузу:

– Все журналы в этой тумбочке, проверяйте.

Я вёл журнал перевязок и регистрировал амбулаторные обращения, остальные талмуды были пустыми. Каждый раз, как начальничек открывал кристально чистый прошнурованный журнал, на его лице отражалось физическое страдание. Однако при осмотре упомянутых им подотчётных документов свои претензии он сдержал, чем подтвердил мою правоту.

– А это что? – вспыхнул Балаболов, тыча указательным пальцем в очередной пустой документ.

– Журнал уборки помещения, – спокойно указал я очевидное.

– Почему он пустой? – крикнул Васька, что вызвало очередной приступ кашля.

– Потому что я не уборщица, – пожал я плечами.

Главврач пыхтел от бессилия и злобы, однако гипертермия не позволяла адекватно оценить ситуацию. Он пролистывал журналы, но не мог обнаружить ни одного нарушения. Видел буквы, но не считывал смысл.

Тем временем Сергей Баранкин пытался дозвониться до ЦРБ.

– Нет связи, – бурчал он себе под нос.

– Пишите сообщение. И молитесь, – объявил я водителю. – Иначе не получится.

Как только я решил, что можно расслабиться и пойти на перевязку к Наталье Павловне, Васька сообразил, что можно придираться не только к документации.

– А что это с потолком? – взревел Балаболов. – Где обивка? Похерил?

Этот «эффективный менеджер» никогда не работал в модульных конструкциях. И, видимо, до этого не изучал их строения. Поэтому он не сообразил, что досок на потолке быть не должно. По незнанию Васька решил, что я испортил больничное имущество.

– Это вы мне скажите… – я пожал плечами и медленно направился к выходу.

Времени на этих истеричных непрофессиональных персон тратить не хотелось.

– Стоять! – главврач завопил во всё горло, но этот крик прервался приступом кашля. – Немедленно объяснительную мне на стол!

Перед самым выходом я обернулся и спокойно ответил:

– Требование о предоставлении объяснительной в письменном виде, пожалуйста. – всегда нужно быть вежливым, – После чего у меня будет три дня на предоставление бумаги. Но, обещаю вам, я потрачу это время на запрос в прокуратуру, – подмигнул начальничку и вышел.

У меня за спиной раздался вопль гнева. Вслед за мной на улицу выбежал и Васька, орущий во всё горло.

– Я с тобой ещё не закончил! Ты куда?

Очень показательным было то, что Балаболов не сокращал дистанцию и не позволял себе оскорблений. Этот подлец хорошо знал, с кем имеет дело. Знал он и то, что за свои слова придётся отвечать. Поэтому даже в порыве гнева держался в рамках приличия.

По крайней мере, в тех, на которые был способен.

Первым делом я заглянул к парализованной хозяйке дома номер одиннадцать. Перевязка прошла без особенностей – обычная чистка раны, обработка и смена повязки. Ничего особенного. Быстро справившись с работой, я поспешил откланяться. Вторым важным делом были утренние назначения для семейства Ясеневых. Тут работы предстояло немного больше, ибо пациентов было трое.

Войдя во двор, я обратил внимание, что щенок меня не встречает. Оказалось, что Элли приготовила ему завтрак, и мой пёс наворачивал его за обе щеки. Чавканье было такое громкое, что разносилось на несколько метров!

Усмехнувшись, я не стал мешать щенку трапезничать.

В доме меня первым делом встретил кашель. Сухой, надсадный. При этих звуках появлялось ощущение першения и царапания в горле. Вчерашний выход под дождь не прошёл бесследно – Васька и тут успел нагадить.

Мать с детьми лежали на своих матрасах в полудрёме.

Я не стал будить пациентов. Напротив, тихо, как лис, прокрался к своей фельдшерской раскладке и принялся заряжать капельницы и раскладывать таблетки. Закончив приготовления лекарств, я поставил кипятиться чайник – проснувшемуся семейству потребуется промочить горло тёплым чайком с мёдом.

Приготовив горячий напиток, я тихонечко принёс табуретки к матрасам и расположил на них лекарства. После чего лёгкими движениями растряс мисс Ясеневу. Женщина лениво открыла глаза и улыбнулась.

– Выпейте чайку с таблетками, – я показал на кружку. – А я пока поставлю капельницу.

Как и в прошлый раз, лекарства ожидали пациентов в спичечных коробках. Элли кивнула и протянула мне руку для укола. Одного за другим я будил каждого члена семейства, предлагал промочить горло и устанавливал систему. Через десять минут все трое лежали под капельницами. А меня наполняло удовлетворение.

За спиной раздался стук.

– Есть кто? Хозяйка? Дома сегодня?

Голос был знакомым. Только вчера я его слышал. Это же Матвей Ветров!

Я открыл дверь и приветливо улыбнулся старику:

– Доброе утро. К Ясеневым лучше не ходить. Они гриппуют.

– Ох, Пётр Иванович! – мужчина обомлел от неожиданности.

Собравшись с мыслями, он стал махать руками, указывая в сторону ФАПа, и беззвучно открывал рот:

– А мы там… Это… – мужчина хлопал глазами, всё ещё не веря, что его встретил доктор. – Мне жена велела привести Элли Ясеневу… К ФАПу… Мы там вас, доктор, защищаем!

От удивления я вскинул брови:

– Мы?

– От кого защищаете? – крикнула из комнаты Элли.

Хозяйка беспардонно подслушала наш разговор и теперь проявляла участие. Ветров улыбнулся и вежливо ответил на вопросы. Сначала мне, а после, вытянув шею, – матери братьев.

– Павел Павлович весь хутор собирает на митинг, – с придыханием проговорил старец. В голосе чувствовался трепет и ностальгическое вдохновение. – Петицию будем составлять! Опротив главного врача!

– Это ещё зачем? – от удивления я задал не совсем уместный вопрос. – Когда вы успели? – опомнившись, поправился я.

– Дак это… Сейчас и собираемся… – пожал плечами старик. – Так что Марфе‑то передать? – он украдкой посмотрел на меня.

– Передай, что я буду!

В коридоре появилась Элли. В руках она держала штатив с флаконом физа, в вене игла, на лице решимость, которая не предполагает возражений.

– Не очень хорошее решение, – покачал я головой. – Ты серьёзно больна!

– Не очень хорошее решение – бросить в беде единственного человека, который нам помогает, – отрезала женщина. – Я одеваюсь, подождите пару минут, – обратилась она к Ветрову.

Через десять минут мы подходили к моему месту работы. У модульного здания стоял на ящике Пал Палыч. Он держал речь. Его голос в этот момент звучал твёрдо, громко, звучно. От мужчины исходила энергия, которую он разбрасывал по сторонам в активной жестикуляции.

Рядом стояло двое односельчан – Богатырёв и Марфа Ветрова. А со всех сторон к ФАПу стекались люди: Борька и Остап шли со стороны пустыря, мы с Ясеневой и Ветровым – по дороге, перед нами торопилась к месту общего собрания продавщица Галя, а сзади выходила на дорогу Агафья.