Доктор Оскоров. Трилогия (СИ), стр. 114

– Как там тебя зовут? – пробубнила продавщица.

Аккуратно записав мои данные, а также все приобретённые товары, не забыв добавить к сформированной сумме дополнительные триста рублей, хозяйка магазина распределила все продукты по вёдрам и выдала их мне.

Однако я не двигался с места.

– Ещё что‑то? – недовольно пробурчала женщина.

– Да. – Улыбка не покидала моего лица. – Как вас зовут?

Продавщица опять удивилась. Слишком сильно отличались наши с ней представления о человеческом общении. Но, не найдя ничего опасного в такого рода признании, раскрылась:

– Галя я, – первую букву женщина произносила нечётко, и получалось что‑то среднее между «Г», «Х» и «Га». – Галина Васильевна.

Первый контакт с местным пациентом завершился на позитивной ноте. Мне удалось познакомиться с неординарной женщиной, собрать первые данные для медицинской карты посёлка, закупиться всем необходимым. И всё это до полудня! Очень неплохо, на мой вкус.

Теперь нужно привести своё новое жилище в порядок.

Глава 3

У берега реки оказался старый деревянный пирс, нынче обустроенный под нужды местных рыболовов – на поручне у края пирса высечены ложбинки для удочки, скамейка в полутора метрах от поручня, рядом сбитый для сумки ящичек. Теперь это было место рыбного промысла.

Я же с пирса черпал воду – прозрачную, чистую, холодную. А ведь мне предстояло ближайший месяц мыться в этой ледяной воде. Не знаю, сколько мне потребовалось заходов. Но их было очень много! Первую дюжину вёдер я просто с размаха выливал на пол или мебель, смывая весь мышиный помёт и тут же убегая из помещения. В своей практике я часто встречал ГЛПС – то, что в народе называют мышиной лихорадкой. Рисковать получить эту опасную болезнь мне не хотелось. И только удостоверившись, что более пыль не будет мощными клубами вздыматься в воздух, я приступил к мытью.

Водной обработке подверглось всё – стены, полы, мебель и даже потолок. Такого мощного клининга ФАП не видел за всю свою жизнь! Хотя, скорее всего, он никакую уборку не видел. Мои труды привели к поразительным результатам. Всего через пару часов передо мной сверкал новенький пункт здравоохранения. Новая, ранее не тронутая мебель, кристально чистые незапятнанные стены, ни разу не использованный санузел.

По результату оказалось, что администрация больницы приготовила мне вполне сносный номер… Правда, в нём не было дверей, зато были дыры в потолке и стойкое подтверждение присутствия грызунов. Но это мелочи. С этим я справлюсь.

Пока я убирался, день уступал свои права ночи. Солнце постепенно укрывалось за горизонтом. Небо пропиталось алым оттенком.

Передо мной был выбор – приготовление ужина или подомовой обход.

Конечно же, я выбрал последнее.

Преодолев отделявшее мой ФАП от посёлка поле, я проник во двор первого дома. Покосившийся забор, заросший травой двор, кое‑где разбитые окна – всё говорило о том, что дом заброшен. Я проверил дверь – она со скрипом отворилась. Весь пол, когда‑то деревянный, был застлан зелёным ковром. Кругом трава. Дом оказался заброшенным.

Один из дюжины домов пустовал. Интересно, тут вообще живёт хоть кто‑то, кроме продавщицы?

Я направился к жилищу напротив. На калитке красовался номер 13. Из трубы тонкой струйкой поднимался дымок – точно обитаемый. Сейчас начинается работа.

Пожилой мужчина долго стоял в двери, подозрительно меня рассматривая. Старые глаза щурились, беззубый рот напряжённо сомкнут. В мозолистых натруженных руках дубовый костыль – хозяин дома не столько на него опирался, сколько готовился использовать как оружие. И ни слова.

Я приветливо улыбнулся и представился:

– Я доктор из районной больницы. Пришёл осведомиться о вашем здоровье.

Мужчина не проявлял ни капли участия. Так бы мы и стояли друг напротив друга. Но из дома вышла кошка; обтеревшись о ноги хозяина, она направилась ко мне и стала ластиться. Старик посмотрел на свою животину, потом на меня и махнул рукой:

– Заходи.

В доме кухня, большой коридор с люком в погреб и две комнатки. Как я вскоре убедился, такая планировка была во всех домах хутора. Пол деревянный – половицы шли волной даже под моим маленьким весом. На стенах выцветшие, когда‑то зелёные обои. И всюду фотографии. В комнатах не было ни одного свободного дюйма – всё завешено чёрно‑белыми фотографиями. По стенам этого дома можно было изучать историю района – старик в молодости был работником молочной фермы. Передовиком. И в конце концов дослужился до должности председателя колхоза. В основном стены его дома рассказывали именно об этом этапе его жизни. Судя по снимкам, мужчина был деятельным и самовлюблённым руководителем. Много чем интересовался лично и не забывал фиксировать процесс для истории.

Старик медленно присел на кресло, плавными движениями оберегая спину. После тяжёлой тростью указал мне на кресло напротив. Поднимал он дубовую палку одной рукой, будто тонкую тростинку.

– Ну, присаживайся и слухай… – прокряхтел хозяин дома.

Немного в стороне от кресел располагался круглый стол. Скатерть на нём была того же возраста, что и мужчина, – вся в дырках от моли. На скатерти стояла старинная ваза со свежими полевыми цветами. Создавалась уникальная композиция, в основе которой была контрастная гармония. Эта деталь завораживала.

– Красивые, – кивнул я на вазу.

– Моя старуха любила, чтобы в доме всегда были свежие цветы, – старик снизошёл до диалога. – Вот в память о ней каждое утро рву новый букет.

Передо мной сидел, с одной стороны, суровый, жёсткий мужчина, который привык приказывать. Так мне казалось по тому, как он держался со мной. А с другой стороны, этот же человек был трогательно нежным внутри, в своей личной жизни, в своей памяти о близких.

– Итак, доктор, записывай! – распорядился старик.

Мужчина прислонил трость к креслу, сложил руки на груди и откинулся на спинку, закрывая глаза. Он был настроен на большой, поучительный рассказ:

– В далёком 1974 году (прекрасный, кстати говоря, был год) я помогал Михалычу переносить генератор в коровник. Тогда‑то и потянул спину. Болела, зараза, жутко! С тех пор страдаю межпозвонковой грыжей. Да‑да, молодой человек. Именно межпозвонковой. А то были тут молодые писюхи, которые прибавляли мне второй позвоночник. – Мужчина вещал с перерывами, но не думая останавливаться. – Так что назначай мне магниты и массаж.

Мужчина, не открывая глаз, облизал губы и, почмокав, продолжил:

– А в 1981‑м мы всем сельсоветом хорошенько надрались… Да так, что живот прихватило. Так что с тех пор у меня гастрит. Позволяю вам выписать мне алмагель и белладонну.

Мужчина открыл глаза и удостоверился, что его слушают:

– Юноша, успеваешь записывать? – Старик схмурил лоб. – Я два раза повторять не буду!

– Вы просите алмагель и белладонну, – мягко напомнил я пациенту. Этот старик был таким трогательным и наивным. Ни один из требуемых им по старой памяти принципов лечения нынче не использовался, но мужчина был убеждён, что иных вариантов нет.

– Ну и назначай старику феноксибензамин, чтоб по нужде легче ходилось… – Он опять открыл глаза. – Чего не записываешь?

Я наклонился к седовласому старцу и объяснил:

– Видите ли, в вашем возрасте перед физиолечением необходимо сдать ПСА, да и вопрос массажа очень спорный. Я бы сначала сделал рентген позвоночника. Это раз. – Я старался излучать дружелюбие и говорить мягко, так как не хотел обидеть старика. – Гастриты уже лет тридцать лечат совершенно по другому принципу, а запрашиваемые вами препараты считаются бесполезными для этиотропной терапии. Это два!

Хозяин дома на глазах серел от гнева. Он не привык, чтобы ему отказывали, – только безоговорочное подчинение.

Но моя совесть не позволяла лгать: