Мой лифт — Моя крепость 4 (СИ), стр. 8

Попробовал провести небольшую линию, затем вторую и удовлетворённо отметил, что стержень оставляет вполне отчётливый след.

— Ты чего её изнутри разрисовываешь? — удивилась Ася, заглянув мне через плечо. — Обычно же снаружи рисуют. Так красивее будет.

— А мне зачем красиво? Я же не для конкурса масок стараюсь. Если это мои личные страхи, пускай они внутри и остаются. Не хочу я всем подряд показывать, какая херня у меня в голове творится.

Девчонка на несколько секунд задумалась, после чего пожала плечами и дальше спорить не стала. Видимо, решила, что раз уж я впервые добровольно взялся за рисование, мешать этому историческому событию не стоит.

Первым почему-то получился человек. Не фантастический монстр, не огромный паук и даже не гоблин с копьём, а обычная человеческая фигура. Правда, нарисованная настолько отвратительно, что назвать её человеком можно было разве что с большим допущением. Тело получилось перекошенным, руки непропорционально длинными, а вместо лица я почему-то вывел большой тёмный овал. Попробовал добавить глаза, но быстро передумал и нарисовал широкую пасть, заполненную кривыми зубами.

«Блядь, ну и урод. Хотя, если честно, кое-кого он мне напоминает», — пронеслось в голове, а память немедленно подбросила картинку, которую я много лет старался лишний раз не вспоминать.

Закрытая дверь. Чужая комната с дорогой мебелью, мягким ковром и большим окном, за которым виднелись деревья. Мы тогда с родителями путешествовали по Европе и остановились в коттедже, который казался мне едва ли не дворцом. Во всяком случае, пока туда не вломились вооружённые люди. Меня быстро увели в соседнюю комнату, затолкали внутрь и закрыли дверь.

Я осторожно добавил первой фигуре несколько линий, превращая вытянутые пальцы в подобие когтей. Получилось довольно карикатурно, однако почему-то именно так выглядели руки человека, который тогда, схватив меня за шкирку, буквально зашвырнул в комнату. В действительности я, конечно, не запомнил бандитов настолько подробно. Скорее в памяти осталось само ощущение чужой силы, против которой ребёнку совершенно нечего противопоставить.

Попробовал нарисовать вторую фигуру, немного крупнее, и неожиданно поймал себя на том, что держу маркер настолько крепко, что пальцы стало сводить от напряжения.

Мне тогда было двенадцать. Возраст вполне достаточный, чтобы понимать, что вооружённые люди пришли вовсе не в гости, но совершенно недостаточный, чтобы иметь хоть какую-то возможность им помешать. Из-за двери доносились громкие голоса, чужая речь, тяжёлые шаги и какой-то грохот. Несколько раз я слышал отца. Он пытался говорить спокойно, затем голос его сорвался, и после очередного удара что-то тяжёлое упало на пол. Мама тоже кричала, но разобрать слова я уже не мог.

Маркер остановился, оставив на белой бумаге небольшую чёрную точку. Я нахмурился и попытался вернуть внимание к рисунку, но вместо этого вспомнил, как нападавшие требовали от отца какие-то коды. Тогда я ещё не понимал, зачем им понадобились эти какие-то цифры и почему взрослые настолько из-за них разозлились. О том, что отец назвал специальные тревожные комбинации, узнал уже значительно позже. Именно благодаря этому сигналу полиция сумела узнать о происходящем и приехать на помощь.

Только для родителей эта помощь оказалась запоздалой.

Я не знал, как погибла мама, и толком не понимал, что происходило с отцом. Помнил только голоса, удары и несколько резких звуков, после которых долго сидел, зажав уши ладонями. Потом за дверью началась новая суматоха, крики команд, слышались тяжёлые шаги. Когда замок наконец открыли, я почему-то был совершенно уверен, что сейчас увижу родителей и всё закончится. Но вместо них передо мной оказался незнакомый полицейский, который опустился на корточки и принялся что-то говорить на непонятном языке.

Мамы уже не было. А отец, хотя и пережил нападение, так и не смог оправиться от полученных повреждений.

— Андрей, у тебя всё нормально? — неожиданно спросила Ася, заставив меня вздрогнуть.

Я поднял взгляд и обнаружил, что девчонка внимательно смотрит на моё лицо. Маркер дрожал, а пальцы побелели от того, насколько сильно я сжимал пластиковый корпус.

— Да, всё нормально, — ответил я, заставляя себя немного расслабить хватку. — Просто рисунок сложный получается. Мои художественные таланты, как видишь, требуют серьёзного напряжения всех сил.

Она посмотрела на меня, потом на маску и ничего не сказала. Вместо этого отодвинула лежавшие рядом инструменты, освободив для меня побольше места, а затем придвинула бутылку воды. Я благодарно кивнул и сделал несколько глотков. В горле действительно пересохло, хотя ещё минуту назад я этого совершенно не замечал.

«Вот же зараза. Столько лет прошло, а организм до сих пор ведёт себя так, будто я снова в той комнате сижу». От пришедшей в голову мысли я горько усмехнулся.

На рисунке постепенно возникли ещё две человеческие фигуры. У одной вместо нормальной головы получилась вытянутая пасть, у другой лицо почти полностью скрывала чёрная тень. Я не пытался придать им сходство с настоящими нападавшими. Даже при всём желании не смог бы точно вспомнить их лица, да и не особенно хотелось. Зато руки, зубы и широкие плечи почему-то получались именно такими, какими и должны были быть. По крайней мере, я прекрасно понимал, кого изображаю.

Между фигурами я нарисовал закрытую дверь. Простую прямоугольную штуковину с небольшой ручкой, которая почему-то получилась куда страшнее всех зубастых уродов вместе взятых. На секунду возникло желание изобразить за ней маленького мальчика, но почти сразу я отказался от этой мысли. Не хотелось рисовать себя. Даже тогдашнего. Лучше уж пускай на маске останутся те, кого мне действительно не хотелось видеть.

«Ну вот, собственно, и первый ряд кандидатов. Только странное дело: я за последние месяцы столько настоящих чудовищ повидал, что считать задолбаешься. А руки затряслись именно из-за нескольких обычных ублюдков».

Я немного отстранился от рисунка, разминая затёкшие пальцы.

Вернувшись к маске, я обнаружил, что свободного места осталось ещё довольно много. Можно было заканчивать, однако стоило только подумать об этом, как память услужливо напомнила, что после нападения неприятности вовсе не закончились. Просто у следующих чудовищ не было оружия, а выглядели они куда приличнее.

Я перевёл маркер к другому краю заготовки и начал рисовать новую фигуру. На этот раз получилось что-то похожее на человека в строгом костюме. Высокий воротник, вытянутая шея и нелепо широкий рот делали его почти карикатурным. Я добавил несколько зубов, потом нарисовал в вытянутой руке прямоугольный лист бумаги и невольно вспомнил один из кабинетов, в которых мне пришлось побывать после смерти отца.

Тогда вокруг внезапно оказалось на удивление много взрослых, готовых объяснить сироте, что именно теперь будет правильно. Люди, что прежде выслуживались перед родителями, регулярно улыбаясь мне, интересовались школьными успехами, неожиданно начали разговаривать совершенно другим тоном. Особенно это касалось тех, кто работал с отцом. Его фирма, доли, имущество, право распоряжаться контрактами — всё это звучало постоянно, хотя я в свои двенадцать понимал происходящее примерно настолько же, насколько сейчас устройство гоблинской культуры.

Помню, как несколько раз пытался войти в кабинет, где взрослые что-то обсуждали. Меня останавливали, просили подождать или просто закрывали дверь перед носом. Иногда говорили, что вопросы слишком сложные для ребёнка, а иногда вообще делали вид, что не замечают моего присутствия. Причём дело было не столько в конкретных словах, сколько в том, насколько быстро я перестал быть сыном важного человека, которого они уважали, и превратился в какую-то неудобную проблему.

Следующий урод получился ещё неприятнее. Вместо страшной пасти я нарисовал ему огромную улыбку, растянутую почти до ушей. Именно такие улыбки почему-то запомнились мне после многочисленных разговоров с родственниками, которые внезапно принялись спорить о наследстве. Конечно, далеко не все они превратились в алчных ублюдков. Но некоторые люди, которых я раньше прекрасно знал и которым доверял, неожиданно начали ссориться из-за имущества, будущего места моего проживания и права принимать решения от моего имени.