Вперед в прошлое 17 (СИ), стр. 51
— Бабушка в приметах хорошо разбиралась. Так вот, она говорила, что, если закат такой красный, это ветру.
— Тут всегда ветрено…
К нам подошла Лихолетова.
— Красиво, правда? Вообще обалдеть!
Она встала рядом с Тимом, но его волновал закат и моя Наташа, но не она. Или Натша — все-таки в первую очередь, а остальное фоном? Бывшая жена меня-взрослого любила Цветаеву и часто читала ее вслух. И одна фраза намертво въелась в мозг: «Вы когда-нибудь забываете, когда любите — что любите? Я — никогда». Наверное, я не люблю Веру, потому что забываю о ней, когда занят, а значит, могу забыть окончательно, и это хорошо.
Заиграла гитара. Я сразу понял, что исполняет не профессионал, обернулся. Наш Мановар, сев подальше, между палатками, раскрыл тетрадь с аккордами и перебирал струны, шевеля губами — репетировал перед выступлением.
Увидев, что появился конкурент, Самочкин уселся на свое место, недобро покосился на Гаечку, которая фальшивила и портила ему кайф, заиграл «Wind Of Change», но тут сам опростоволосился, потому что играл он, конечно, хорошо, но пел — не очень, особенно паршиво брал ноты. Эту песню Гаечка знал, и спикировала на Самочкина, запела.
Самочкин закатывал глаза, но терпел. Бедный эстет! Эго ждет страшное испытание: сейчас одна Саша поет, а вечером будет перекрикивающий друг друга хор. Кто громче орет, тот и молодец.
Я наблюдал за ребятами. Девочки под предводительством Ии Киселевой делали бусы из собранных ракушек бусы, нанизывая их на леску; с ними с удовольствием сотрудничал Ян, у него руки росли из нужного места, он любил мастерить, и у него хорошо получались всякие поделки, в том числе — мелкие детали. Вот бы ему толковый конструктор или пазл!
Десятого августа у него консультация у хирурга в Москве. Как было бы здорово, если бы ему починили глаз. Но после отказа в областном центре шансы упали, однако они все-таки были.
Поглядывая то на меня, то на Гаечку, Алекс-мажор флиртовал со всеми подряд, включая Нину Игоревну. Девчонки же, увидев, что возле Самочкина уселась Гаечка, приревновали кумира, облепили его и стали подпевать, он как раз Цоя играл.
Не желая быть частью свиты, Саша переместилась к Мановару, и они вместе начали разбирать то, что он повторял. Егор с удовольствием отдал ей гитару и выступил в роли учителя. Гаечку словно Казанова покусал, она улыбалась всем парням, в том числе Егору, флиртовала с ним, причем весьма умело — как подменили нашу Сашеньку, и я не мог найти причину. Взыграли гормоны? Вот так внезапно?
Только у Любы с Чумой все было хорошо. Что мне нравилось, Юрка не распускал руки и принял Любкины правила игры, значит, разговор об аисте можно отложить.
Алекс наконец добился успеха и собрал возле себя стайку девчонок, которые заглядывали ему в рот, но лишнего себе не позволял, просто красовался. Может, для него главное — быть в центре женского внимания, и в кусты он никого тащить не будет? Посмотрим.
Ко мне подошел Памфилов и заговорщицки прошептал:
— Мне одному кажется, что московский дрэк мутит с альбиноской? Она так к нему льнет, так льнет!
— Он не псих, — мотнул головой я. — Его сын мой приятель, он в августе приезжает. Не станет Николаич на глазах у сына роман крутить.
— Да ну, посмотри на них!
Нина Игоревна что-то рассказывала Валентину Николаевичу, изредка касаясь плечом плеча, и, вроде как увлекшись рассказом, трогала его за руку.
— Надо девчонками показать, они в таком лучше разбираются, — сказал я.
Сгущались сумерки. Небо сменило цвет на ярко-синий и медленно темнело, а на востоке уже стало черным. Линия заката еще розовела, словно светился раскаленный край горизонта.
Кто-то играл в карты, кто-то гулял по берегу туда-сюда. Самочкин пел, его окружили плотным кольцом, звучали все новые и новые голоса. Алекс где-то раздобыл мяч, и, пока еще было что-то видно, учил девочек и примкнувших парней играть в волейбол.
Взрослые расселись вокруг костра, кидали туда собранные на берегу деревяшки — чтобы огонь не гас, ведь где огонь, там и свет.
Заскучавший Ден предложил:
— Пойдемте глянем, светился ли вода, а то луна вылезет, и все испортит…
Мы втроем направились к черной воде, дышащей теплом, и заметили приближающийся очень странный силуэт, Памфилов аж попятился и стойку на него сделал, прошептав:
— Это что за на фиг?
Силуэт приближался — квадратный, перекатывающийся, металлически дребезжащий т отфыркивающийся, как еж.
Ден попятился, мне самому стало не по себе: ночь, безлюдный пляж, прет на нас эдакое чудо-юдо…
— Это же ваш директор мешки тащит! — воскликнул Тимофей и рванул навстречу ему.
Памфилов бросился ему помогать, а я скинул шлепанцы и вошел в воду по щиколотки, шевельнул ногой — вокруг нее вспыхнули голубые огоньки.
Есть свечение! Повезло москвичам! Их ждет неописуемый восторг!
Глава 28
Братья по прекрасному
Как можно описать звезды, чтобы у человека, который никогда их не видел, в голове сложилась правильная картинка?
«Светящиеся точки на черном бархате…»
Нет.
«Брил лиантовая крошка на черном» — уже ближе. И бриллианты разного размера, только не отражают свет, а сами светятся. Особенно красиво небо в такие моменты, как сейчас, в безлунье: видны заворачивающиеся рукава галактики — Млечный Путь. Я лежал, раскинув руки, на теплом песке и падал в небо.
Москвичи видели Млечный Путь впервые в жизни, потому что в небе над Москвой, да и над любым населенным пунктом, даже над поселком, из-за иллюминации видны только самые яркие звезды.
Луна уже посеребрила горизонт на востоке, скоро она вскарабкается на небо и до утра будет смещаться к юго-западу. Как только она появится, Млечный Путь исчезнет, и море перестанет светиться так ярко, как сейчас. Потому я прервал созерцание, встал и крикнул:
— Кто смелый? Кто не боится холода и хочет увидеть, как море горит? Подойдите сюда, мы прямо сейчас идем купаться. Разбиваемся на малые группы. Купаться будем в черной воде, где не видно дна. Ориентируемся на людей с фонариками, направление лучей — та самая линия, которую нельзя пересекать. Кто готов?
Вызвались все, кроме пяти девочек, которые боялись в темноте натолкнуться на медузу.
Мы должны будем стоять по грудь в воде, в двадцати метрах от берега, и контролировать, чтобы москвичи в порыве чувств не уплыли в море, а потом не перепугались, обнаружив себя посреди черноты. Утонуть тут невозможно, но напугаться — вполне.
Наши разделись и пошли в воду, направив лучи фонариков вверх, чтобы не портить ощущение. Планктон светил особенно ярко. Так ярко, что, когда волна накатывала на берег, то там, то здесь вспыхивали голубые искры, а движущиеся медузы-корнероты напоминали слабо мерцающие живые фонарики. Спокойная вода была черной, но малейшее движение — и казалось, что небо упало вниз, рассыпало звезды в море.
Когда идешь, а за тобой тянутся звездные сполохи, невольно ощущаешь себя высшим существом. А если уйти на глубину, ощущение во истину непередаваемые. Как будто ты — бог ночи, рассыпающий звезды, они признают своего творца и откликаются на каждое движение, кружатся и танцуют вокруг.
Гаечка шла недалеко от меня и повизгивала от восторга, плескала ногой.
Москвичи ждали отмашку на берегу, гомонили восторженно, то и дело доносились шлепки — беззащитные перед упыриным войском, ребята отбивались от вездесущих комаров.
Мы шли, шли и шли. В Николаевке финт с фонарями не удался бы, мы утопили бы их, поскользнувшись на камнях. Здесь же песок щекотал стопы, риска упасть не было. Зато мы прошли уже метров пятьдесят и только-только погрузились по грудь. Зато как тут, на глубине, море горело! Высвечивалась каждая волосинка на теле.
Москвичи сделали первые шаги. Донеслись радостно-восхищенные возгласы. Кто-то плюхнулся в воду, заорал тюленем, упал еще кто-то, сквозь плеск было не разобрать слов. А когда ребята углубились дальше, многие заорали от восторга, завизжали, тишина взорвалась криками и плеском, иногда прорывалось: