Микробиолог 4. Спасти Ленинград (СИ), стр. 36

— Голодают. И скоро будут голодать ещё сильнее. Поэтому лучше всего дать бы всем, если удастся. Но, если не сможем дать всем в институте поровну — то хотя бы критическому персоналу. Будем стараться увеличить производство насколько сможем.

— Знаю я, знаю…

Он тяжело вздохнул.

— Не по совести это как-то, Александр Сергеевич.

— А по совести будет, если мы доведём до истощения людей, от которых зависит питание сотен тысяч ленинградцев? Да и не сотен тысяч уже — миллионов?

Шарков ничего не ответил, только качал головой да смотрел в сторону.

— Василий Иванович, — продолжил я уже мягче, — мы ведь не просим дополнительного хлеба, масла или мяса. Только порцию того же дрожжевого гуляша, который сами производим. И не в обход городского распределения, разумеется. Оформим всё как положено, через соответствующее решение. Сколько нам понадобится? Несколько десятков дополнительных порций в сутки? А сколько мы потеряем, если остановится хоть одна установка? Или если не сможем развернуть производство жировых дрожжей?

— Понимаю, — повторил Шарков. — Всё прекрасно понимаю, Александр Сергеевич. Только попробуйте потом объяснить человеку, почему его соседу дали вторую порцию, а ему — нет.

— Значит, придётся объяснять. И списки составлять не по должностям и званиям, а по характеру работы. Но это если не удастся поднять всем.

— Буду пытаться, — проговорил Василий Иванович. — Составьте предложения, Александр Сергеевич. В двух вариантах. Всему институтскому персоналу — или только критическому. Я согласую, а потом будем ходатайствовать перед городскими властями. Обоснуем производственной необходимостью.

— Спасибо, Василий Иванович.

— Благодарить пока не за что. И сразу предупреждаю — если разрешат, следить за расходованием будем строжайшим образом. Чтобы ни единой лишней порции, ни единой приписанной фамилии.

— Само собой.

Я уже поднялся, но Шарков вдруг окликнул меня:

— Александр Сергеевич! Павла Антоновича включите обязательно. И Елену Павловну тоже. И себя не забудьте.

— Обо мне-то как раз беспокоиться не надо.

— Нет уж, голубчик. Вы мне здесь самодеятельность не разводите. Я ведь вижу, сколько вы сами работаете. Будем составлять списки — извольте подходить к делу объективно. Без ложной скромности.

— Есть, Василий Иванович. Подойду объективно.

— Вот и прекрасно.

Он вновь взялся за карандаш, но тут же положил его обратно.

— Господи, — негромко проговорил Шарков, словно уже самому себе. — Дожили. Дополнительная миска дрожжевой каши — и та требует особого решения…

Я не нашёлся что ответить — потому что ответить было нечего. Но доппаёк профессору и Лене необходим. И пусть Василий Иванович хмурится, но сейчас дело не в том, чтобы совесть наша осталась бы чиста, а чтобы и впрямь добиться бы усиленного питания для «критического персонала».

Да, это очень тяжело, когда одним даёшь, а другим нет. Но и другого выхода нет тоже.

Глава 18

22 октября 1941 года, среда.

— Саша, Петя вчера приходил, — сказала Ленка, не отрываясь от микроскопа, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном. Ну, приходил Пётр Петрович Шорников. И что с того? Он у нас человек не посторонний, вообще-то.

Только я-то прекрасно понял, что означают эти слова.

— И как поговорили? — осторожно спросил я. Вести этот разговор мне категорически не хотелось, но и избежать его было уже невозможно.

— Нормально, — она отодвинула микроскоп, выпрямилась. — Ты же знаешь, что его на Урал отправляют?

— Знаю, конечно. Василий Иванович вчера сам предложил его кандидатуру; я, кстати, полностью согласен, Петя — хороший специалист. Там как раз такой нужен, чтобы сразу производство правильно организовать, с нуля.

— Вот как, — Лена повернулась ко мне. — Значит, ты согласен?

— Чтобы Петя на Урал бы поехал? Конечно, согласен. А что?

— Ничего. Просто интересно, — и она резко отвернулась.

Так. Похоже, я умудрился наступить на очередную мину.

— Лен, если ты о том, что Петя тебе предложил…

— А что он мне предложил, Саша? — опять повернулась. Худая, словно галчонок.

— Поехать вместе с ним он тебе предложил. Разве нет?

— Предложил, — она зябко поёжилась, хотя и так сидела в пальто, поверх которого набросила лабораторный халат. — И не просто поехать, а возглавить там микробиологическую лабораторию. Вернее, организовать её сначала. Говорит, людей ему подберут, оборудование дадут, а на месте уже придётся всё ставить самим. И культуры, и посевное хозяйство, и контроль производства.

— Всё правильно — мы ж точно так же и здесь начинали.

— Вот именно, — она прищурилась. — И Петя тоже так сказал — что, мол, опыт у меня уже есть, что я сама всё смогу. Что незачем мне всю жизнь лаборанткой оставаться.

— Ну и в чём он не прав? — я пожал плечами. — Всё так и есть. Диплом у тебя имеется.

— Вечернего биофака, ага, — Лена неожиданно улыбнулась. — Представляешь, Саш, я зав лабораторией стану! Сама! И подчинённых мне дадут. И жалованье, наверное, хорошее назначат!..

— Наверняка, — сказал я со всей уверенностью, на какую был способен.

— Вот и я думаю. Не всякому такое предлагают.

Я кивнул. И впрямь не всякому. Девчонке двадцать два, а ей предлагают должность кандидата наук, как минимум; фактически самостоятельную научную и производственную работу, да ещё в рамках программы, о которой сам товарищ Сталин лично распорядился.

Это, конечно, для любого был бы огромный шаг вперёд. А там и в самом деле — соискательство без отрыва от производства, научная степень, карьера…

— А ещё Петя сказал, что там уже подыскивают помещения под производство и лабораторию. С жильём, конечно, трудно — эвакуированных очень много, с питанием тоже не всё хорошо. Но обещал, что устроят. И оборудование дадут, и людей. И работать можно спокойно… — она помолчала. — Там ведь совсем другая жизнь будет.

— Будет, — согласился я. — Совсем другая жизнь, Лен, да. Вы там сможете нормально работать.

Лена вдруг закусила тонкую, бледную губу.

— Ты что, и в самом деле считаешь, что мне нужно ехать?

Вот оно, главное.

Я посмотрел на неё — да, за последние месяцы Ленка очень сильно изменилась. Похудела, осунулась, под глазами теперь всегда лежали тени. И это ещё при том, что с питанием у нас в институте дело обстояло куда лучше, чем у большинства ленинградцев.

Уехать на Урал означало для неё не только получить лабораторию — это означало выбраться из города, где уже сейчас люди начали умирать от недоедания, а впереди была зима, о которой я знал слишком много.

— Я считаю, — медленно сказал я, взвешивая каждое слово, — что Петя сделал тебе очень хорошее предложение.

— Я не об этом спросила, — она в упор глядела на меня.

— А о чём? Лен, прости, я мысли читать не умею.

— Не прикидывайся, Саш, — вспыхнула она вдруг. — Всё ты прекрасно понял!..

Я вздохнул.

— Лен, самое главное — там ты будешь в безопасности. Там ты сможешь заниматься серьёзной работой. Самостоятельно заниматься. Но главное — в безопасности.

— В безопасности, — повторила она. — Опять, значит, в безопасности.

Тон её мне совершенно не нравился.

— Лена… — начал было я, но её было уже не остановить.

— Нет, ты погоди. Я вот сейчас одну вещь понять хочу. В Пушкин ты меня не взял. Сказал, что ни за что меня туда не пустишь, потому что не можешь допустить, чтобы со мной что-нибудь случилось. Помнишь?

— Помню, — мрачно ответил я. — И тогда не мог, и сейчас не могу!.. И вообще, причём тут Пушкин? Где тут Пушкин и где Урал⁈ Лен, ты же сама понимаешь, что это совершенно разные вещи!

— Конечно, понимаю! — возмутилась она. — На Урале безопаснее, там не стреляют, не бомбят, не надо каждый день думать, попадёт в тебя снаряд или мимо пролетит. Я всё это прекрасно понимаю, Саша! И Петя понимает, и ты понимаешь. Только я ведь тебя не об этом спрашиваю!