Точка отсчета (СИ), стр. 63

— Сам ответил уже.

— Ну а после фишка с картинами легла. И тут я крови не хотел. Правда не хотел. Я был уверен, что не дойдет до такого, а в результате все пошло раком. Мороз — ладно, он от жизни устал, и это тебе не хуже моего известно. Но Васян! Это мне на всю жизнь теперь…

— Ну, дальше я знаю. Сначала тетя Паша у тебя ключи забрала, потом приказ о назначении пришел, и другого выхода, кроме как меня завалить, у тебя просто не осталось, — негромко произнес Ровнин и, повернув голову, уставился в дальний угол комнаты. — Но вот они — как? Ладно Анна, она тебя не любила, да и ты ее тоже терпеть не мог. Но девчонки? Их за что? Аринка же совсем малая была, как у тебя рука поднялась? Про Аглаю я уж и не говорю.

Три тела, лежавших рядом с батареей, он заметил почти сразу после того, как глаза привыкли к свету. Как выглядят в смерти глава семьи и бывшая девушка Славяна, он не знал, но зато видел, что стало с Ариной. Глаза девчушки превратились в два черных пятна, возникало ощущение, что в них ткнули раскаленным прутом, рот оскален в жуткой гримасе, на подбородке подсыхала кровь, ей же было заляпано белое выходное платье.

— Да глупость… Совпадение… — Баженов запрокинул голову назад и зашипел, как вода, попавшая на раскаленный металл. — Не должны они были тут оказаться! Понимаешь: не должны. Аглая тебе позвонила по моей просьбе, я ей наплел… Неважно, в общем. Вроде как розыгрыш, обраточка за то, что я не стал начальником. Дескать, дождусь тебя на лестнице и напугаю, мол, опоздал Олежка, все плохо и тебе с этим жить теперь. А ты же у нас мнительный, себя поедом есть станешь. Она не сильно одобрила такой поступок, но подыграла. И все! Понимаешь: на этом все! Они с Аринкой в кино должны были уйти, я и билеты им купил. Ведь даже из квартиры вышли, лифт вызвали, уехали…

— А Анна Алексеевна? — уточнил Ровнин.

— Тут нет… Вернее да. Короче, слишком много она стала себе позволять, это кое-кому очень не нравилось, — насупился Баженов. — Свобода свободой, но лучше всего, когда к ней прилагаются деньги, причем хорошие.

— А за нее хорошие предложили?

— Очень, — считал иронию в его голосе Славян, но никак на это не отреагировал. — Такие, что я могу на теплых островах, где плещет синяя волна, лет десять джин с тоником цистернами пить и бунгалы себе купить, по одному на каждый день недели. И нет, Олежка, мне не совестно. Как медиум Вяземская была хороша, а вот как человек — говно редкое, причем ты не хуже моего про это в курсе. И все бы ничего, но тут, как назло, девчонки вернулись, то ли забыли дома что, то ли еще чего. А мне уже обратно не отыграть. Да я и не услышал, как они в квартиру зашли, потому что Вяземская так орала, когда у нее глаза выгорали — ужас. Если бы тут пятиэтажка панельная была, точно бы соседи милицию вызвали. Что ты все ерзаешь?

— Сползаю по стене, а так больнее, — пояснил Олег и глянул на лужу крови, которая становилось все больше и больше.

— Скоро все кончится.

— Знаю. А почему у Анны Алексеевны глаза-то…

— Сказано же — на любую хитрую жопу есть винт с левой резьбой. — Баженов показал Ровнину извлеченную из кармана куртки совсем небольшую фигулину, которая более всего была похожа на детскую игрушку из числа музыкальных. Ручку у такой крутишь, а она противный звук издает, который, впрочем, детям отчего-то нравится. — Наследие прошлого. Один колдун из старых сделал лет шестьсот назад, чтобы провидицу, которая ему в любви отказала, убить, да так, чтобы та помучилась. Короче, хрень, сделанная специально для убийства прорицательниц, сиречь медиумов. Крутишь ручку легонько — они с ума сходят и зрение теряют. Ну а если сильно, то язык сами себе откусывают, а следом за тем глаза у них выгорают напрочь. Анна баба здоровая была, лютая, потому я сразу крутанул со всей дури. Откуда ж мне было знать, что девчонки вернутся? А действие здесь не выделенное, общее, вот их и накрыло. Силенок у них поменьше, чем у мамаши, просто в силу возраста, потому они еще быстрее, чем Анна, умерли. Я потом повернулся, а они лежат.

Слава замолчал, его лицо скривилось, как при нервном тике.

— В любом случае для нас обоих уже все почти кончилось, — через пару секунд произнес он. — Ты вот-вот умрешь, а я поеду в отдел и заберу в хранилище то, что мне нужно.

— Не заберешь, — выдавил из себя улыбку Ровнин. — Дом…

— Да-да, он увидит во мне не своего, а чужого, все такое, — перебил его Баженов. — Нет, дружище, и тут ты ошибаешься. Формально я еще сотрудник, поскольку слово «отступник» в его стенах не прозвучало. Вот такой забавный нюанс, про который ты, похоже, не знал. Дом — он ведь не живой. Да, непростой, спору нет, но главные в нем все равно люди, и именно они решают, кто здесь свой, а кто чужой, а дом после их решения принимает без спора. Сам прикинь — кровь Морозова и Васька ведь формально на мне. Да, не хотел, да, не стрелял, но что это меняет? И ничего, сидел с вами в оперской, водку пил, разговоры разговаривал. И сейчас все пройдет как по маслу — зайду, заберу, что мне нужно и выйду обратно. Так и будет, не сомневайся. Все просчитано.

Ровнин снова дернулся, лицо его скривилось то ли от боли, то ли от страха за тех, кто мог оказаться там, на Сухаревке. Вдруг Игумнова или Галку туда занесет по какой надобности?

— Не дергайся, Олежка, смертей больше не предвидится. Тетя Паша наверняка в хлам, я видел, как она днем два пузыря с беленькой из магазина приперла, а ребята, если даже там и окажутся, все равно мне не помеха. Я замнач, они сотрудники, какое тут может быть непонимание? Заберу то, что мне нужно, и все. Даже ключи в отделе оставлю, они мне теперь зачем? А после буду просто жить. Жить, Олежка! Ну, ты понял.

— Нет, не понял, — еле слышно прошелестел Олег, по внешнему виду которого становилось ясно — он стоит на грани жизни и смерти.

— Что именно?

— Стоило ли оно того? Вот это все стоило свободы и очень больших денег?

— Не знаю. — Из Баженова вдруг словно воздух выпустили, прямо как из воздушного шарика, он как-то ссутулился и стал выглядеть старше своего возраста — Теперь не знаю. Когда решение принимал, был уверен, что точно да, а потом все закрутилось, причем так, что не соскочишь. Раз — и я кругом виноват. В результате все, что у меня от прошлой жизни осталось, — так только этот разговор с тобой. Просто больше никогда ни с кем про то, кем я был и чем когда-то занимался, поболтать, скорее всего, не получится. Да и в Москве я вряд ли когда окажусь, если только проездом и ненадолго. Так, чтобы меня никто из наших… ваших…

Он постоял, покачался на носках, а после вдруг сильно пнул ногой стул, да так, что тот с треском врезался в стену.

— Не так! — заорал он в голос. — Слышишь? Не так все получилось! И с Васьком, и даже с тобой! А Аглая… Я с ней должен был уехать! С ней! Для нее же все! Придумал бы что-то, какое-то объяснение… Не знаю… Да ей и не требовалось бы ничего, она меня любила! И я ее… А теперь даже похоронить не смогу, нет на это времени. Да и сил нет…

— Дурак ты, Славян, — ощущая жуткую слабость и понимая, что от забытья его отделяют минуты, если не секунды, произнес Ровнин. — Орешь одно и то же — «не так», «не так», будто себя самого в чем-то убедить хочешь. На самом деле все просто — ты, как и мы все, был пес, пусть цепной, зато бойцовый. А теперь станешь комнатной собачкой, которая за косточку тапки хозяину носит. Станешь-станешь, деньги имеют свойство заканчиваться, и когда это случится, тебе просто скажут «к ноге» и ты побежишь к тому, кто готов платить, на полусогнутых. Так себе размен.

— Зато живой! — зло буркнул Баженов, который, похоже, на эту тему уже думал, причем немало.

— Не-а, — преодолевая нарастающий шум в ушах, возразил Олег. — Моя смерть и то лучше, чем твоя будущая жизнь.

— И почему же?

— Хоть бы потому, что меня помнить будут. Недолго, но будут. Что ты улыбаешься? Ты не хуже моего знаешь, что такое посмертие. А тебя все забудут сразу после того, как убьют, и даже закапывать в землю не станут, потому что ты того не стоишь. И все, что ты делал в жизни, прахом станет.