Точка отсчета (СИ), стр. 39

Полковник было хохотнул, но тут же сделал серьезное лицо и даже укоризненно покачал головой, мол: «Ну как же так? Непорядок!»

— Может, так все и случится, — тихо и недобро пообещал Баженову оэсбэшник, не осознавая, что в данный момент играет с огнем. — Доберусь я до вас, причем в ближайшее время, и мы поговорим по-другому.

— Давай-давай, — не менее нехорошо оскалился Славян. — Уже боюсь, вот-вот штаны обдристаю.

— Идите уже отсюда! Оба! — рокотнул бас полковника, после чего он обратился к вновь оторопевшему сотруднику ОСБ. — И сразу — меня в свидетели ненадлежащего поведения этого парня не записывайте. Я ничего не слышал. И вообще никто ничего не слышал.

— Так и есть, — подтвердил крепыш-санитар и прикрикнул на напарника: — Мишаня, чего ждешь? Потащили!

Ну а следом за ними двинулись и осиротевшие оперативники.

Домой Олег, конечно, не поехал, хотя, что скрывать, очень хотелось именно так и поступить. Вернее, у него присутствовало невероятное желание оказаться там, где можно хотя бы на пару часов отключиться — да так, чтобы никто не начал трясти за плечо со словами: «Давай, вставай». А может, хотелось и того, что, проснувшись, он поймет — произошедшее лишь сон. Все — сон. И Морозов жив, и Васян, и не было стрельбы в галерее, протоколов, труповозки… Это ему кошмар такой примерещился, вот и все.

Просто у всех есть предел прочности. У всех и у всего. И у него, Олега Ровнина, тоже он есть.

Вот только подобное, увы, теперь недоступная роскошь, ибо дальше все будет только хуже. Сначала надо сообщить коллегам о том, что отдел обезглавлен, что задача даже не со звездочкой, а с, прости господи, пентаграммой. Ну, а после начинать искать тех, кто себе сегодня ночью выписал смертный приговор, убив Морозова и Антонова. Может, быстрый, может, отложенный во времени, но суть от того не меняется. Отдел в этом плане всегда напоминал Олегу огромного аллигатора, который лежит где-то в тине, недалеко от берега, изображает из себя бревно и ждет, когда какая-нибудь антилопа наконец уверует в свою безопасность и подойдет поближе к воде. А дальше все. Дальше произойдет стремительный бросок и в ход пойдут челюсти, от которых нет спасения. Сколько бы антилопа ни дергалась, ее судьба уйти под воду с тем, чтобы стать едой.

Вот и отдел умеет ждать. Год, два, десять. Но рано или поздно тот, кто забрал жизнь у его сотрудника, получает свое. Всегда. И за везение можно считать тот случай, когда убийца погибает легко и просто, от пули или яда. Чаще ему предоставляют возможность осознать то, что он умирает, а после обстоятельно объясняют, почему так легла карта и в чем именно он провинился. Например, в 1911 году Антона Сиверского волкодлаки задрали. Не повезло поручику, столкнулся он с довольно нечастым явлением, а именно со стаей, которая место жительства меняла. С чего они снялись с места предыдущего проживания, зачем пустились в путь — поди знай, но вот вышло так, что стая эта решила перекусить человечинкой в небольшой деревеньке, где Антон только что ведьму прикончил. Та, видишь ты, повадилась у девок молодых жизнь по ночам тянуть, аж троих в могилу свела, что, конечно, не дело.

Сиверский объяснил волкодлакам, что резать селян ради перекуса — плохая идея, но, увы, вздорный звериный норов победил разум, и в результате поручик, уложивший в схватке двух матерых оборотней, был разодран на части и съеден, как собственно и еще пяток деревенских жителей.

На след этой стаи коллеги Антона вышли только через три года, в 1914, буквально за пару недель до начала войны. Далеко забралась эта стая. Они аж на Алтае новый дом себе построили, но это им все равно не помогло.

Сотрудники канцелярии не стали сразу вершить суд и расправу, они подготовились на славу и лишь после того перешли к процедуре возврата долга. Из стаи не ушел ни один волк, они все остались на той поляне, куда из заманили при помощи специального гудка, который в незапамятные времена смастерил некий рукастый ведьмак. Гудок этот парализовал волю волкодлаков приблизительно так же, как зов время от времени приходящего в мир Белого Вожака.

Их, лишенных воли, стоящих на дрожащих лапах, убивали одного за другим. Это был не бой, а бойня, как, собственно, и задумывалось. И за этим всем наблюдал вожак стаи, тот самый, который не пожелал говорить с Антоном, а после вырвал ему горло.

Он лежал на траве, недвижимый, с отрубленными лапами и смотрел на то, как убивают его семью, тех, кто ему доверял, кто шел за ним след в след — матерых самцов, волчиц, сеголетков.

Причем его-то как раз убивать не стали. Нет, ему перевязали раны, чтобы он раньше времени не издох, а после того, как его стая перестала существовать, забили в пасть сосновую чурку, да так, чтобы он ее выплюнуть не смог, расплавили нож, лишив возможности обрести людской облик, после бросили на кучу волчьих тел и пожелали долгих часов жизни перед смертью. Ведь есть же о чем подумать, что вспомнить, верно?

Олег, когда прочел отчет о данной экзекуции, сразу подумал о том, что, конечно, про добрые да тихие царские времена в книгах и кино здорово врут, ибо тогдашние отдельские жестили, по ходу, покруче, чем они сейчас. Но и не восхититься масштабностью операции он тоже не мог, потому что задумано и реализовано все было очень мощно.

А еще ему стало сильно интересно, куда тот гудок делся, который они использовали, так как штука-то отменная. С такой можно много пользы получить, причем не столько нынешнему составу отдела, а тем, кто придет после. Может, с этой вещицей получится разрушить проклятие отдела, то, которое при ликвидации Белого Вожака непременно чью-то жизнь забирает?

Увы и ах, выяснилось, что сей предмет был утрачен в революционной буре. В 1917 году, в тот краткий период, когда полковник Вьюшкин уже покинул начальственное кресло, а товарищ Буров его еще не занял, кто-то пробрался в здание, очень лихо вскрыл хранилище и изъял из него десятка два очень ценных артефактов, среди которых числился и упомянутый гудок, сработанный в восемнадцатом веке ведьмаком Никодимом.

Были и другие примеры, столь же наглядные, а часто и в той же степени безжалостные. Так что и этой парочке никуда не деться: сколько бы ни бегали, а все одно рано или поздно за ними придут. Может, сам Олег, может, Славян или даже те, кто сменит его в отделе. Неважно кто, главное, что долг будет стребован.

Но, скорее всего, особо долго ждать не придется и никаких задержек в вопросе воздаяния подобным за подобное не последует.

Выйдя из подъезда, Баженов глянул на утреннее небо, сплюнул на асфальт, засунул руки в карманы и двинулся вниз по переулку, Олег последовал за ним.

Так они шли минут пятнадцать — впереди Славян, за ним Ровнин. Переулки сменяли один другой — сначала Глинищевский, потом Петровский, а когда Баженов пересек Петровку и свернул в Крапивинский, Олег, осознав, что приятель, похоже, собрался пешком до Сухаревки идти, окликнул его:

— Слав, погоди!

— А? — вздрогнул мужчина и развернулся к спутнику, причем у того возникло ощущение, что Баженов, похоже, даже не знал, что за ним кто-то следует. — Чего?

— Того! — Ровнин достал из кармана пиджака баллон с бензином. — Платок дай.

— Какой платок?

— Носовой.

— Ты нормальный вообще?

— Конечно. Мы далеко уже ушли и вряд ли за нами «ноги» пустили, но все же пальцы с этой штуки стоит стереть. Мало ли?

— Ты зачем вообще ее в кармане таскаешь?

— Их, — поправил коллегу оперативник. — В другом у меня еще один такой же лежит, тот, которым Васька пользовался. Картины же не сами так быстро полыхнули.

— А, понятно. Нет у меня платка. И не было никогда. Ну разве что в школе, да и то в начальной.

— Беда, — вздохнул Ровнин и скрепя сердце вытер полой пиджака сначала один баллон, потом другой, а после отправил их в мусорку.

— Костюмчик не жалко? — спросил у него Славян с усмешкой. — Бензин в карман… Это же пятно могло быть, да такое, что не отстираешь.

— Как-то об этом не думал, — честно ответил Олег, — не до того было. Да и вон обошлось. У них «хоботки» добротные, ни капли не вытекает. Даже жалко выбрасывать.