"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 528

Чистяков оглядел повязку у Шилова на рукаве, деревянного гуся у Зельцера на ящике, немецкий рисунок на гвозде. В тетрадь ничего из этого не записал.

Степаныч, который как раз принёс завтрак, поставил бачок и задал единственный вопрос, который его в этой истории интересовал:

— Гуся кормить?

— Сначала узнайте звание, — сухо ответил Чистяков.

— У гуся звания нет, — вздохнул Шилов. Помолчал и добавил: — Пока.

Перед уходом Чистяков зачитал итог. Весь батальонный зоопарк, по порядку:

— Лошади: две в обозе, четыре при сорокапятках, одна при пулемётной роте. Собаки: одна, категория уточняется. Скот: кот, миномётная рота. Козёл, сапёры. Ёж, связь, в спячке. Гусь.

— А люди? — спросил Пыжов.

— Люди у меня в инструкции не значатся, — ответил Чистяков, закрывая тетрадь. — Люди не по моей линии.

Он вымыл руки, вытер отдельным полотенцем и ушёл, пообещав вернуться насчёт собаки с разъяснением. Абонент проводила его до поворота хода. Вежливо и до конца, как провожают комиссию.

Через два дня пришли сапёры под командованием Кравца.

Сапер за осень не изменился. Увидел Шилова и молча переложил кусачки во внутренний карман:

— Комбат приказал до снега закрыть подступы к Прыщу: мины и малозаметное препятствие, тонкая проволока петлями по траве, чтобы путались ноги. Вы — прикрытие.

— Ракеты у них каждые семь минут, — начал я. — Хлопнуло — лежите.

— Знаю, — отмахнулся Кравец.

— Тогда одно добавлю. В два пятнадцать у них часовой на пять минут уходит к воронке. Каждую ночь. Самое близкое к ним ставьте в эти пять минут.

Кравец прищурился.

— Откуда знаешь?

— Записано.

Часы Коробова я снял с гвоздя и взял с собой. Коробов когда-то угадывал полуторку по привычкам шофёра. Немецкий ракетчик был такой же шофёр.

За ручками моего бывшего станка, на левом плече Прыща, лежал Фомичёв. Я лежал рядом с часами и командовал шёпотом. Ремез пришёл в одиннадцать, лёг по другую сторону, подложил под локти плащ-палатку и за всю ночь не отдал ни одной команды.

Всё шло так, как было записано. Хлопок — и склон замирал. Ракета висела, шипела, гасла. Склон оживал. Я смотрел на часы и шёпотом говорил Ремезу, сколько осталось.

— Сорок секунд.

Ремез считал про себя. На сороковой хлопнуло. Он кивнул сам себе и больше не считал.

В два пятнадцать у немецкого охранения скрипнула доска. Зельцер поднял палец: ушёл. Я дважды дёрнул шнур, привязанный к руке Кравца, и сапёры за пять минут поставили самый дальний ряд. В два двадцать часовой вернулся на пост. Немцы за всю ночь не выстрелили ни разу. Школа молчала: ей не в кого было стрелять.

К четырём Кравец увёл своих. Ряды стояли все, потерь не было.

У главного хода он задержался и посмотрел на доски под ногами.

— Мои-то ходят ещё?

— Ходят, — отозвался из темноты Вожатый. — По расписанию.

Часы Коробова я повесил обратно на гвоздь.

Глава 16

Кошелев ввалился в блиндаж вместе с пологом. Полог сорвался с гвоздей и накрыл его до пояса, так что первые слова донеслись из-под брезента:

— Товарищи! Сталинград!

— Отдали⁈ — Пыжов подскочил на нарах.

— Типун тебе, — шикнул Шилов.

Кошелев выпутался из полога, очки у него запотели с мороза, и смотрел он поверх них куда-то в потолок, как человек, которому явилось.

— Наступаем! Прорвали фронт с севера и с юга! По радио передали, «В последний час», я у дежурного в политотделе переписал…

Он сунул листок Зельцеру, который сидел ближе всех, и плюхнулся на нары. На ноги Шилову. Шилов даже не пискнул.

Зельцер читал вслух, медленно, с паузами, как читают приговор, только наоборот. Юго-западнее. Северо-западнее. Продвинулись. Калач.

На слове «Калач» у меня внутри что-то ёкнуло. Эту картинку я знал лучше таблицы умножения: учебник истории за девятый класс, разворот с картой, две синие стрелки сходятся клещами, а посередине кружок. Через день стрелки встретятся. Потом будет зима, будет «Кольцо», будет фельдмаршал в подвале универмага, и всё это я мог бы сейчас рассказать по пунктам, с датами.

Только за спойлеры в моём времени из чата банили, а здесь банит особист. Причём насовсем.

Так что я просто сидел и слушал, как Зельцер дочитывает, и улыбался, как все.

— Живём! — заорал Пыжов и треснулся макушкой о накат.

— Это не у нас, — осадил его Клюев, но сам улыбался до ушей. — Это там.

— Да какая разница где! Немцу-то плохо!

С такой логикой не поспоришь. Гринюк отложил брусок. Калужский достал карту, нашу, участковую, посмотрел на неё с сомнением, как будто Сталинград мог там внезапно обнаружиться, и убрал обратно. Рахим переводил глаза с одного лица на другое, пока не нашёл моё.

— Хорошо?

— Очень хорошо, Рахим.

И он улыбнулся. Зубами. Первый раз за три месяца, я специально запомнил.

Кошелев тем временем отдышался и полез в планшет.

— У меня текст есть! Утверждённый, на этот случай, ещё с октября лежит.

Зельцер взял машинописный лист, пробежал глазами и поджал губы. Этот его жест я уже знал. Так он смотрел на клише с Семёном.

— «Ваша шестая армия обречена. Командование вас предало. Час расплаты близок…» — Зельцер вздохнул. — Товарищ старший лейтенант, это им с лета каждый вечер читают. Они под это засыпают.

— Но теперь-то это правда!

— Вот именно. Жалко правду такими словами портить.

Кошелев открыл рот и снова закрыл. Снял очки. Мы все ждали, что он начнёт их протирать, это у него означало раздумья, но он просто держал очки в руке и моргал на Зельцера.

— Товарищ старший лейтенант, — вмешался я. — Давайте так. Ваш текст — в отчёт. А Зельцеров — в рупор. Отчёт всё равно никто не слушает.

— Довнар!

— Виноват. Читают, но не слушают.

Кошелев посмотрел на меня, на Зельцера, на листок «В последний час» у него в руке.

— Пишите, — сдался он. — Но коротко.

Зельцер писал минут двадцать. Сначала по-немецки, мелко и без помарок, как набирал когда-то в Гомеле. Потом то же самое русскими буквами для Вожатого, и над каждым словом ставил ударения, словно ноты расписывал.

— Перевожу для общего сведения, — предупредил он. — «Немецкие солдаты. Вчера под Сталинградом русские перешли в наступление. Сегодня ваша шестая армия обедает без масла. Завтра без хлеба. Послезавтра ваши генералы будут объяснять, кто виноват. А у нас сегодня суп с картошкой. Откуда картошка, вы знаете».

— А картошка-то при чём? — не понял Пыжов.

— При том, что они лощину помнят. Пусть ещё раз вспомнят.

Вожатый принял листок, пошевелил губами и поднял на Зельцера глаза, полные надежды.

— А «конечную» в конце можно?

Весь блиндаж затих. Месяц Зельцер запрещал «конечную» под страхом лишения ударений, и Вожатый спрашивал каждый раз, как ребёнок про мороженое.

Зельцер подумал.

— Сегодня — нужно, — разрешил он.

Конку выкатили на Избу в сумерках. Доски прихватило морозом, тележка скользила, как по катку, и Вожатый тормозил её за стойку обеими руками, ругаясь шёпотом, но строго по-трамвайному: «Куда прёшь, на повороте…» Рупор поднялся над бруствером. Кошелев лёг у усилителя, я рядом.

— ДОЙЧЕ ЗОЛЬДАТЕН!

Вожатый читал, как всегда, мощно и криво. Гласные у него гуляли сами по себе, но над нейтралкой каждое слово было слышно до последней немецкой траншеи, а сегодня это было главное.

Калужский лежал с немецким прицелом и докладывал вполголоса:

— Не стреляют. Головы торчат. Шесть… восемь. Один каску снял.

— Зачем?

— Не знаю. Может, чтоб лучше слышать.

— Или молится, — предположил Шилов.

Вожатый дочитал про картошку и набрал воздуху.

— КОНЕЧНАЯ.

Одно слово, без пересадок. Даже, кажется, с сочувствием.

С той стороны не прилетело ничего. Ни очереди, ни мины, ни жестяного «РУССКИЙ ДРУГ». Я лежал и ждал Абонента. Сейчас, по всем законам, ему полагалось возмутиться длинно, со ссылками на инстанции. Абонент молчал.