"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 527

Утром с Прыща прибежал Пыжов с донесением.

— Товарищ старшина, младший сержант велел передать: ветер громче.

— А ты как спал?

— Нормально — мы привычные. Ухом к ветру лёг.

Потом пришёл Шилов, и лицо у него было оскорблённое.

— По мне ночью ходят.

— Кто?

— Калужский. С листом. На НП и обратно. Три раза за ночь, и все три раза мне на ногу.

Калужский спал у дальней стенки, а НП был в другом конце хода, и ночью он пробирался к выходу через все нары. Я перевёл его к самому выходу. Калужский перенёс лист, карандаш и дощечки, лёг и долго ворочался.

— Сквозит, — пожаловался он.

Вожатого я положил на крайние нары, в другой угол, подальше от Зельцера. Первую ночь Зельцер проспал до подъёма и утром смотрел на меня с благодарностью.

На вторую ночь он разбудил меня около двух.

— Товарищ старшина, — прошептал он. — Верните как было.

— Что вернуть?

— Вожатого. Он теперь бормочет в том углу, а я ничего не разбираю. Лежу и не знаю, где мы едем.

— А тебе обязательно знать?

— Я двадцать лет в типографии. У нас каждая строка знает, где стоит. — Он поправил очки. — А тут тишина, и непонятно, какая следующая.

Вожатого мы перенесли обратно вдвоём, вместе с шинелью. Через десять минут с его нар донеслось вполголоса: «Колодец… Следующая — Кухонная». Зельцер повернулся на бок и уснул.

Со Степанычем мы договорились у котла. Правило было простое: кто берёт у кухни полено, приносит два. Откуда — это уже не моя забота и не его.

Первым правило проверил Пыжов. Утром он стоял у кухни с двумя поленьями, мокрый до колен.

— Откуда? — спросил Степаныч.

— Из лощины. Там ольха.

Степаныч взвесил поленья, одно сунул под котёл, второе отложил на завтра, а Пыжову выдал своё, сухое.

— Это за честность. А в лощину днём не лазь. Там стреляют.

Оставался дым. Днём дым из трубы был для немецкого миномётчика готовой точкой наводки, а печек на участке становилось всё больше. Топить можно было только в темноте. С половины девятого, после их вечерних двух мин, до шести утра, до их кухни.

Я объяснил это Вожатому один раз. Он кивнул, вышел в главный ход и объявил:

— Внимание, граждане! Печное отопление — с двадцати тридцати до шести ноль-ноль! Дым днём — остановка «Миномётная», конечная для всех! Не задерживайте трубы!

К вечеру правило знал весь участок, дословно. Недбайло зашёл после ужина и признался, что три дня топил днём и никто ему ничего не объяснил, а тут объявили — и сразу понятно.

К концу второго дня я охрип так, что последние распоряжения за меня объявлял Вожатый.

На третий день морозов Шилов принёс печку.

Немецкую, чугунную, на гнутых ножках, с дверцей и трубой в три колена. Как и всегда, по Шилову было видно, что взял честно, насколько это слово к нему вообще подходило.

— Давно она у тебя?

— С воскресенья.

— А принёс сегодня?

— Так морозов не было.

Я осмотрел печку и распорядился как старшина.

— К Недбайло. У него холоднее всех.

— Не выйдет, товарищ старшина, — вежливо возразил Шилов и полез за пазуху.

Он ещё не развернул лист, а я уже знал, что там написано. Такие бумаги я писал сам полтора года.

«АКТ. Печь чугунная, трофейная, с дверцей, одна. Найдена рядовым Шиловым. Передана расчёту сержанта Довнара во временное пользование в порядке взаимодействия. Срок возврата — Берлин».

Внизу стояли подписи. «Сдал — Шилов». «Принял — расчёт», и под этим закорючка Рахима, похожая на виноградную лозу. «Свидетель — Пыжов».

— Число посмотрите, — подсказал Шилов.

— Понедельник, — кивнул я, не глядя. — За день до приказа. Треугольники ты со среды носил, значит, знал.

— Знал, — согласился Шилов. — Потому в понедельник и подписал.

Пыжов снял с гвоздя дощечку и повернул ко мне.

— «Срок возврата — Берлин», — зачитал он. — Август, после дождей. Это вы, товарищ старшина. Я записал.

— Это мои слова.

— Ваши, — кивнул Шилов. — А бумага моя.

— Бумага твоя, — согласился я. — Только расчёта сержанта Довнара со вторника нет. Расчёт у Фомичёва, а сержант Довнар вышел весь. Имущество такого расчёта сдаётся старшине роты.

— А старшина кто? — спросил Пыжов и сам же покраснел.

Шилов закрыл глаза.

Я взял у него акт и дописал карандашом, под рахимовой лозой: «Принял старшина роты Довнар. Передал расчёту Недбайло во временное пользование в порядке взаимодействия. Срок возврата — Берлин». И расписался.

— Нечестно, — вздохнул Шилов.

— Да что ты знаешь о бумагах, салага? — ухмыльнулся я.

Печка уехала к Недбайло. Вечером Недбайло зашёл к нам, поставил на стол банку, «от расчёта расчёту».

А наутро и у нас у двери появилась печка. Печка была похуже, из бочки из-под солидола, но с трубой. Откуда, я не спрашивал. Акта на неё не было.

На другой день к нам подселили жильца из тыла.

Военветфельдшер Чистяков пришёл после обеда. При нём была полевая сумка, свёрток жестяных бирок и толстая тетрадь в клеёнке. Два кубика в петлицах, лет тридцати, выбрит до блеска, шинель без единой лишней складки.

— Мне сказали, у вас зверинец, — начал он без предисловий.

— Кто сказал?

— Все. — Он раскрыл тетрадь. — Миномётчики сказали, что зверинец у вас, а у них только кот. Сапёры сказали, что у вас, а у них только козёл. Связисты сказали, что у вас, а у них ёж, но ёж зимой спит и не считается.

— И что выходит?

— Выходит, что зверинец у всех, — грустно вздохнул военветфельдшер. — А главный — у вас.

Обход батальона он рассчитал на два дня, возвращаться в полк по темноте не собирался, и ночевать ему предстояло у нас. Я осмотрел свою коммуналку и нашёл одно свободное место. Нары у двери, рядом с корзиной.

Гусь посмотрел на жильца. Жилец посмотрел на гуся.

— Это и есть?

— Частично, доктор.

Он что-то пометил в тетради и пошёл к Машке.

Машку он смотрел час. Зубы, копыта, спину, холку. Разговаривал с ней вполголоса, как врач с пожилой пациенткой, и Машка, которая чужих не любила, ни разу не прижала ушей. Подковы он разглядывал на свет, по одной.

— Ковали хорошо. Чисто. Кто ковал?

Никто не ответил. Гринюк у саней строгал клин, и стружка у него пошла тоньше.

Ночью ветфельдшер спал хорошо. До пяти.

В пять по главному ходу пошла смена, и не любящий лишних брожений гусь, как каждое утро, громко этим возмущался прямо из корзины, приняв за рупор ухо Чистякова.

Чистяков вскочил и ударился головой о накат:

— Что это⁈

— Смена пошла, — объяснил из темноты Шилов. — Он докладывает.

— Кому?

— Всем.

Утром Чистяков был бледный, свежевыбритый и очень официальный. У него была система: лошадь, собака, скот. Всё живое на участке, по его мнению, в неё укладывалось.

Начал он с собаки. Абонент сидела у будки прямо, как дежурный по части, и смотрела на свёрток с бирками без всякого интереса.

— Собака служебная. Чья?

— Связи, — ответил Калужский.

— Часть?

— Наша.

— Номер?

— Абонент.

Чистяков поднял глаза от тетради.

— Это не номер.

— Это позывной, — пояснил Калужский. — Номера нет. Есть благодарность в приказе по полку.

— У собаки?

— У принадлежности подвижной, числящейся по описи пулемётного взвода. Так в приказе.

Чистяков посмотрел на Абонента. На свёрток с бирками. Клеймить служебную собаку он был обязан. Клеймить благодарность в приказе по полку права не имел. А где заканчивалась собака и начиналась благодарность, не знала ни инструкция, ни он сам.

— Категорию уточню, — решил он и убрал бирки обратно в сумку.

Абонент проводила свёрток взглядом. По-моему, она поняла, что выиграла, но не стала этим хвастаться.

Потом Чистяков дошёл до корзины. Гусь посмотрел на него из-под крыла.

— Птица домашняя, — определил Чистяков. — Скот.

— Это как — скот? — не выдержал Шилов. — Он на рукаве есть. В дереве есть. У немцев в газете есть.