"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 508

— Сгниёт же, — вздохнул Степаныч, глядя туда же. — Такая картошка.

Я посмотрел на полосу. Потом на свою ладонь в бинте.

Проблема была не в картошке. Проблема была в том, что эта полоса теперь просто лежала посреди лощины и ждала. Не сегодня, так через неделю кто-нибудь из наших не выдержит и пойдёт. И кто-нибудь из них не выдержит тоже. И встретятся они у той же борозды, потому что больше встречаться негде.

Этот вопрос надо было закрыть. Не приказом, приказ тут бы не помог: картошка сильнее приказа, особенно осенью.

Я пошёл один, после полуночи, никому не сказав.

Лопатку взял ту, что Гринюк мне отдал утром, с новым черенком. Мешков взял четыре, связанных вместе. Левая рука в бинте висела на ремне, фельдшер велел её не трогать и не мочить. Я не собирался её трогать. Я собирался копать правой.

У борозды было пусто. Там, где позапрошлой ночью лежал он, осталась только примятая ботва. Немцы своих забирают, это я знал. А мой мешок лежал там же, где я его бросил, у края борозды. Картошку из него никто не взял. Я постоял над ним, потом завязал и положил к остальным.

Потом начал копать.

Копал я долго и неудобно. Одной рукой лопатка в землю входит плохо, а выворачивать куст приходится коленом и локтем. Левую руку я всё равно пускал в дело: придерживал ею мешок, разгребал клубни, упирался, когда вставал. Через час бинт промок насквозь, и я перестал обращать на это внимание.

Сначала выкопал наши шесть рядов. Потом перешёл через борозду и выкопал их шесть.

С немецкого склона за всё это время не прилетело ни одной ракеты. Может, их часовой меня слышал и решил, что это свои копают. Может, слышал и решил, что это не его дело. Под утро, уже на последнем ряду, я услышал сверху, с их склона, кашель и шаги по траншее. Потом всё стихло.

Когда начало сереть, в лощине не осталось ни одного куста. Только перевёрнутая земля, кучи ботвы и четыре полных мешка. Пятый, мой старый, я привязал сверху.

До траншеи я их тащил волоком, по одному, в три захода.

Утром взвод вышел из блиндажа и уставился в лощину.

Лощина лежала голая, как стриженая голова. Ботва валялась кучами по всему полю, от ручья до немецкого склона, и земля между кучами была разрыта до самой борозды и дальше.

— Это кто? — выдохнул Шилов.

Я сидел у входа, прислонившись к стенке, и пил кипяток. Руку держал на колене, ладонью вверх. Бинт на ней был уже не белый.

Шилов посмотрел на меня, потом на пять мешков у бруствера, потом снова на лощину. Открыл рот. Закрыл.

— Федь. Ты ж одной рукой…

— Одной, — согласился я.

— Зачем?

Клюев подошёл, встал рядом с Шиловым и тоже посмотрел на лощину. Потом на меня. Он, кажется, понял раньше.

— Огорода нет — и вопроса нет, — пояснил я и допил кипяток.

Больше никто ничего не спрашивал.

Калужский в тот же день закрасил на своей картофельной карте последние ряды. Всю лощину, от края до края, вместе с немецкой половиной. Посмотрел на карту, свернул её и убрал в планшет, в самый конец, за ведомости.

— В архив, — пояснил он Пыжову, который заглядывал через плечо.

— А немцы теперь чего копать будут? — Пыжов смотрел в лощину с явным сочувствием к немцам.

— Окопы, — ответил Клюев. — Им полезнее.

Немцы лощину тоже увидели. Калужский полдня не отрывался от трубы и потом докладывал с удовольствием спортивного комментатора. Сначала над их бруствером появилась одна каска и долго не опускалась. Потом две. Потом кто-то с биноклем, судя по фуражке, офицер. Офицер смотрел на лощину минут пять. Потом повернулся и, по словам Калужского, «кому-то что-то высказал, долго и с жестами».

— Решил, что это его люди ночью всё выкопали и ему не сдали, — предположил Клюев.

— Или что мы, — возразил Шилов.

— Если решил, что мы, то зауважал.

— Если решил, что его, то сейчас кому-то очень плохо.

Сошлись на том, что оба варианта хорошие.

Степаныч, получив пять мешков, развязал каждый, заглянул внутрь и ничего не сказал. Потом велел своему помощнику ссыпать всё в яму под кухней, укрыть соломой и никому, кроме него, туда не лазить. Картошки у батальона теперь было на месяц. Суп в тот вечер был с двойной порцией, и ни одна душа в батальоне не спросила, откуда вдруг столько.

Рука к вечеру начала дёргать. Я никому не показывал. Бинт перемотал сам, за блиндажом, одной рукой и зубами. Под бинтом было красно и горячо, но нитки держали.

Приказ пришёл на следующий день, и в нем как обычно не было ничего приятного.

Ночью соседний батальон отжал немцев с маленького бугра впереди нашего участка. Бугор торчал посреди поля, как чирей, метрах в четырёхстах перед нашей траншеей, и с него было видно половину немецкой обороны. Взяли его легко, немцы там держали только пост. А вот держать его теперь поручили нам.

— Закрепиться и удержать, — прочитал Векшин. — Пулемётному взводу — на бугор, в распоряжение второй роты.

Шилов посмотрел на бугор в трубу и вынес приговор сразу:

— Прыщ.

— Почему прыщ?

— Потому что вскочил на ровном месте, и все его теперь трогают.

Прыщ так Прыщом и остался. Через день его так называли уже в штабе полка.

Задача «закрепиться» звучит проще, чем «взять». На деле она хуже. Взять — это рывок, полчаса, и всё решено. А закрепиться — это сидеть на месте, которое немец знает лучше тебя. Он там жил. У него всё пристреляно по этому бугру — каждый окоп, каждая воронка, каждый куст. Он точно знает, куда ты ляжешь, потому что сам там лежал неделю назад.

Значит, туда, куда удобно, ложиться нельзя.

— Слушаем, — собрал я командиров перед выходом. — На вершину не лезть. Вершину немец пристрелял, пока она была его. Немецкие окопы не занимать, они у него на карте с точностью до метра. Копаем свои, на обратном скате и по бокам, где у немца ничего не было. Первые полчаса копаем все, включая меня и пулемёты. Потом стреляем.

— А если он полезет раньше, чем через полчаса? — спросил Недбайло.

— Не полезет. Сначала он будет бить из миномётов по своим старым окопам, думая, что мы там. Это у него займёт минут двадцать. Нам хватит.

На бугор вышли в сумерках, перебежками, по одному расчёту.

Вот тут выяснилось, что я не стреляю.

Не то чтобы я этого не знал. Знал с той ночи. Но пока не лёг за станок, всё казалось, что обойдётся: положу ладонь, стисну зубы, отработаю. Я лёг, положил. Ладонь на ручку не легла. Пальцы не сгибались до конца, а под бинтом при первом нажиме стрельнуло так, что потемнело в глазах.

Я убрал руку.

— Фомичёв.

Фомичёв, парикмахер из Вязьмы, подполз сразу. Руки быстрые, точные и привыкли работать у чужого виска, никого не задевая. Месяц он учился у Клюева и у меня. Учился хорошо. Но первым номером в бою ещё не был ни разу.

— За ручки.

Он посмотрел на меня, на мою руку, на пулемёт. Потом кивнул и лёг.

— Рахим, ленту.

Рахим уже держал ленту. Он, кажется, понял всё ещё в блиндаже, когда я перематывал руку зубами.

Дальше я командовал. Лёжа рядом со станком, одной рукой показывая сектора. Взвод, по-моему, так ничего и не заметил. Всё шло тем же порядком, теми же словами, в тот же темп. Только ручки держал не я.

Первую ночь на Прыще копали без перерыва.

Копали все: пулемётчики, подносчики, пехота второй роты, которой я объяснил то же, что своим, и которая сначала не поверила, а потом поверила, когда в полночь немецкие миномёты накрыли старые немецкие окопы на вершине. Накрыли плотно, минут на двадцать, как я и говорил. Ни в одном окопе никого не было.

Пыжов, копая рядом с Клюевым, всю ночь терпел, а после налёта не выдержал:

— Товарищ младший сержант, а почему мы немецкие окопы не занимаем? Они ж готовые. Глубокие.

— Потому что готовые, — Клюев выкинул лопату земли за бруствер. — Ты в чужую квартиру заселишься, а у хозяина ключи остались.

— Какие ключи?

— Миномётные. Видел, как он в полночь зашёл проверить?