"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 507

Обратно шёл медленно. У ручья меня ждали Рахим и Пыжов. Рахим посмотрел на мою руку, потом на меня, потом на мешок. Ничего не спросил. Снял с себя обмотку, туго замотал мне ладонь и пошёл первым.

Пыжов всю дорогу до траншеи молчал. Для Пыжова это было всё равно что закричать.

В блиндаже горела коптилка. Шилов не спал, потому что по дощечке он встречал копальщиков, и первым заметил, что мешок не наш. Мешок был серо-зелёный, с чёрным клеймом.

— Федь, — начал он и замолчал.

Клюев сел на нарах. За ним Гринюк. Калужский отложил карту. Я положил книжку на ящик у коптилки и сел.

— Читай, — попросил я Калужского.

Калужский взял книжку. Немецкий у него был школьный, семилетка с учительницей, которая, по его словам, «сама боялась этого языка», но укрепленный нашими языковыми курсами. Он читал медленно, по слогам, водя пальцем по строчкам.

— Сольд… бух. Это, значит, книжка. Имя… Пауль. Фамилия — Хен-нинг. Год рождения… девятьсот седьмой. Место… Кассель. Звание — гефрайтер. Это ефрейтор, выходит. — Он перевернул страницу. — Часть… Нахрих-тен… Это «известия», я помню. Известия, новости. Значит… связь, что ли?

— Связь, — подтвердил я.

Шилов тем временем развязал немецкий мешок. Картошка, крупная, с середины поля. А под картошкой — моток провода, кусачки и маленький фонарик с синим стеклом.

Шилов посмотрел на моток. Потом на меня.

— Линейщик, — тихо произнёс он. — Тот, что вдоль провода ходил.

— Шмыгал он. — Я смотрел на моток. — Носом. Простуженный.

В блиндаже стало так тихо, что было слышно, как трещит фитиль.

Простуженный казённый голос. Ефрейтор. Связист. Который год ходил вдоль своих проводов и был недоволен начальством. Никто этого вслух не произнёс. Все подумали одновременно, и по лицам было видно, что все подумали одно и то же.

— Он, — выдохнул Клюев.

— Он, — согласился Шилов.

Калужский ещё раз посмотрел на книжку, на фотографию в ней: лобастый, лопоухий, с усталыми глазами человека, который давно не высыпается. Прочитал имя вслух ещё раз, медленно, как будто запоминал.

— Пауль Хеннинг.

Больше это имя никто во взводе не произнёс ни разу. Ни в ту ночь, ни потом. Он остался Абонентом, как был. У нас так было заведено.

Горевали всерьёз.

Начал Шилов. Он молча полез в свой сидор и достал оттуда старую дощечку — ту самую, из прошлой зимы, где он вёл счёт «собачки». Кто кого перелаял по проводу. Счёт был неровный, с помарками, с исправлениями, и последняя запись стояла ещё февральская. Шилов положил дощечку на ящик, взял огрызок карандаша и провёл под счётом черту. Длинную, ровную, от края до края.

— Всё, — объявил он. — Закрыто.

Гринюк кивнул. Клюев снял пилотку. За ним сняли остальные, кто не спал. Проснувшиеся от шума не понимали, что происходит, но, увидев лица, тоже снимали пилотки, на всякий случай.

Утром Степаныч прислал котелок каши с запиской. Записку доставила Абонент, как обычно, в капсуле. Написано было коротко: «На помин. Каша без соли, как положено». Откуда Степаныч узнал — никто не спрашивал. У нас все всегда ходили через кухню.

Абонент, доставив записку, подошла к немецкому мешку, который так и стоял у входа, обнюхала его, потом легла рядом и положила морду на лапы. Лежала долго. Пахло от мешка, видимо, чем-то знакомым.

Пилипчук, зашедший с утра по хозяйственной части, узнал новость, помолчал и сообщил, что линия «ручей» у него до сих пор числится в описи как «принадлежность для изучения настроений», и теперь он не знает, что с ней делать.

— Ничего не делай, — посоветовал Клюев. — Пусть числится. Память.

Пилипчук подумал и согласился. С памятью спорить — это было не по его части.

Весь день взвод ходил тихий. Разговаривали вполголоса, как на поминках. Кто-то вспоминал, как Абонент в прошлую зиму ругался на своё начальство так, что было слышно даже без перевода. Кто-то вспоминал «собачку» и гуся, который судил. Никто ни разу не улыбнулся.

К вечеру к нам зашёл Соломин. Он был у Клюева, пришёл за чем-то и застал всех над дощечкой. Выслушал, в чём дело. Посмотрел на Клюева, на Шилова, на пилотки в руках. Потом повернулся ко мне и спросил с упрёком, совершенно искренне, как спрашивают, когда обидели хорошего знакомого:

— Ну зачем вы так, товарищ сержант?

Пауза вышла длинная. Секунды три никто не двигался.

Потом Клюев фыркнул. За ним прыснул Шилов. Потом Гринюк закашлялся в кулак, и тут взвод прорвало. Ржали все, до слёз, до икоты, держась за стенки блиндажа. Шилов сполз с нар на пол. Пыжов смеялся, не понимая до конца над чем, и от этого смеялся ещё сильнее. Калужский уронил книжку.

Соломин стоял посреди блиндажа и растерянно переводил глаза с одного на другого. Он так и не понял, что сказал смешного. Это делало всё ещё смешнее.

Отсмеялись не скоро. Потом, уже тише, пошли разговоры.

— Хороший был собеседник, — вздохнул Клюев, вытирая глаза. — Многословный.

— Не то слово, — отозвался Шилов с пола. — Он один за всю их роту говорил.

— А чего он хотел-то? — спросил Пыжов.

— Никто не знает. — Клюев пожал плечами. — Может, того же, чего и мы.

Фельдшер пришёл поздно вечером и размотал рахимову обмотку.

Ладонь была рассечена наискось, по ребру, от мизинца почти до запястья. Глубоко, но не до конца: пальцы двигались, все пять. Фельдшер посмотрел, пошевелил, хмыкнул и объявил, что мне повезло. Сухожилия целы, а мясо…

— Шить будем, — сообщил он. — Терпи.

Он шил при коптилке, наклонившись, а я считал стежки вслух.

— Раз.

Игла шла туго.

— Два.

Рахим держал мою руку за запястье, крепко и спокойно, как держат ленту при стрельбе.

— Три. Четыре.

Взвод сидел вокруг и молчал. Никто не спрашивал, зачем я считаю.

— Пять.

Я думал. Мысль пришла сама, пока шла игла, и я не сразу понял, что мне стыдно. Мне было жалко не того, что я убил человека. С этим у меня давно всё было устроено, ещё на той войне. Мне было жалко, что всё вышло так быстро, в темноте, в ботве, без единого слова. Год я слушал его по проводу. Мне было интересно. Я, оказывается, рассчитывал когда-нибудь его увидеть, по-человечески, при свете. А увидел на ощупь, по выпушке и пуговицам. Чтобы за пару секунд зарубить саперной лопаткой.

— Шесть. Семь.

Мысль была стыдная. Я её додумал до конца и больше к ней не возвращался.

— Восемь. Девять.

— Всё, — фельдшер откусил нитку. — Девять. Руку не мочить, лопату не брать. Через неделю посмотрю.

Он собрал инструмент и ушёл. Взвод начал расходиться по нарам. Я сидел у коптилки и смотрел на забинтованную ладонь.

Когда все улеглись, я вышел из блиндажа, постоял у бруствера. Лощина внизу была тёмная, и оттуда не доносилось ни звука. Ни наших, ни их. Этой ночью никто не пошёл копать.

— Надеялся — свидимся, — произнёс я в темноту.

Никому.

Лощина не ответила. Она теперь вообще никому не отвечала.

Утром я вышел из блиндажа и увидел Гринюка.

Он сидел на ящике у входа и держал мою лопатку. Черенок у неё треснул вдоль — видимо, ночью, от второго удара. Гринюк уже снял старый черенок и теперь строгал новый, из какой-то доски, неторопливо, короткими движениями ножа. Рядом на земле лежала стружка.

Я остановился рядом. Гринюк не поднял головы.

Строгал он долго. Потом примерил черенок к лопатке, подогнал, забил клин, попробовал на излом. Повертел в руках, посмотрел вдоль, как смотрят на ружейный ствол.

Потом молча отдал мне.

Глава 8

Следующей ночью в лощину никто не пошёл.

Никто этого не запрещал. Шилов вечером даже достал свою дощечку с очередью, посмотрел на неё, повертел и убрал обратно в сидор. Пыжов, чья очередь была сегодня, сел у входа в блиндаж и сидел так до полуночи, как будто ждал команды, которой не будет. Рахим вообще на лощину не смотрел.

А днём было видно, что картошка там никуда не делась. Полоса посреди поля, по обе стороны от борозды, так и стояла зелёная, нетронутая. Ни наших туда не тянуло, ни немцев. Калужский проверял в трубу каждое утро.