"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 491

Я взял часы. Они были тёплые — от подкладки, от года чужой пазухи.

Носить я их не стал — Коробов бы первый заспорил на полпачки, что не имею права, и выиграл бы. Утром я вбил в стену дзота гвоздь и повесил часы над амбразурой, циферблатом внутрь.

— Порядок такой, — объявил я расчёту. — Часы общие. Заводит заступающий на пост, при приёме. Принял пост — завёл. Время у нас теперь своё, проверенное, коробовское. По нему и живём.

Клюев заступал первым. Подошёл, завёл — бережно, на семь оборотов, как показали, — и с этого утра в дзоте, под всеми звуками войны и быта, поселился ещё один: мелкий, сухой, упрямый ход, который не глушился ничем.

Ночью немец провёл беспокоящий — десяток мин по площадям, лениво, для отчётности. Гмыря отсидел его с нами в щели, как дома, только вздохнул в темноте:

— И тут кидается. Всюду одно хозяйство.

А утром его рота строилась на дороге — на юг. Мы собрали ему сидор: две пары портянок, мыло, махорка сверх нормы, соль. Степаныч добавил сала, а Гринюк догнал колонну у самого выхода и молча сунул Гмыре в руку ложку — новую, из своих запасов, с уже выцарапанным по черенку: «ГМЫРЯ».

— Казённая, — пояснил он. — С документом. Мало ли.

Гмыря посмотрел на ложку. На Гринюка. Убрал документ за голенище — на штатное место.

— Пулемётчик Федя, — он козырнул мне. — Гуся береги. И это… живите тут. Долго.

— Стреляйте, куда учили, товарищ старшина.

Он хмыкнул в усы и пошёл догонять свою роту, прямой, широкий, с новым весом хозяйственных забот на плечах: триста человек молодых, и всех довести.

Пыль от колонны стояла долго. На юг, на юг. Я смотрел вслед и держал в кармане кулак, потому что знал про этот юг то, чего не имел права говорить, и мог только одно: чтобы у трёхсот молодых был старшина, который выходит из любого окружения, — а он у них теперь был.

Вечером я зашёл в дзот — без дела, послушать.

Часы шли. Секундная бежала по кругу, мелко и упрямо, наматывая наше общее время: коробовское, кожемяковское, зыковское, баранчуковское, гмырино, вяткино, — всех, кто его заводил, носил, спорил на него и выигрывал.

Снаружи сменялся пост. Соломин принял, расписался в журнале — и я услышал через амбразуру, как он, старательно отсчитывая, заводит: семь оборотов, ни одним больше.

Время пошло дальше.

Глава 29

В июле нас начали готовить, и по тому, как готовили, было ясно: готовят всерьёз.

Первым признаком стал приказ о переформировании: пулемётному взводу — второй «максим», сверх имеющихся, новый, с завода. Вторым признаком стало то, что его действительно привезли, а не пообещали. Третьим — то, каким его привезли.

Пулемёт прибыл в ящике, в заводской консервации, и смазки на нём было столько, что хватило бы на консервацию небольшого трактора. Мы выкатили его на брезент, и расчёт обступил новорождённого со смешанными чувствами: щит сиял нетронутой краской, кожух без единой вмятины, на станке — бирка ОТК.

— Красивый, — оценил Соломин.

— Молодой, — поправил я. — Красивый он будет, когда поработает. Клюев!

— Я.

— Принимай. Твой.

Клюев посмотрел на меня, на пулемёт, снова на меня. За полтора года при кожухе он пережил многое, но собственного расчёта в этом перечне не было.

— То есть как — мой?

— По штату. Взводу — три расчёта, командиров — два, третий ты. Наводчик обучен, порядок знает, «булькает» произносит без акцента. Соломин при тебе вторым номером. Пополнение подберёшь сам, по рукам, как учили. Вопросы?

Вопросов у Клюева не было — у него было лицо человека, которому вручили ребёнка без инструкции. К вечеру он извёл на новорождённого ветоши больше, чем весь взвод за месяц, лично отмыл заводскую смазку до последнего закоулка и обнаружил под ней две казённые недоделки: заусенец в приёмнике и станок, который вело на левом колесе.

— Военная приёмка, — уважительно определил Гринюк, устраняя заусенец. — Тоже, видать, торопится. Все торопятся.

— А чего он тянет влево? — переживал Клюев, катая станок по двору, как коляску.

— Характер, — успокоил я. — У нового железа всегда характер. Обкатаешь — выровняется. У тебя тоже характер был, пока лентой не занялся.

Первую пристрелку нового расчёта пришли смотреть все свободные от службы, включая оба ведомства: гусь наблюдал с бруствера, Абонент из-за бруствера. Клюев отработал три короткие, доложил результат и посмотрел на меня с таким лицом, что стало ясно: до этого дня он не жил, а готовился.

— Кучно, — подытожил я вслух. — Расчёту благодарность. Наводчику — отдельная: за то, что не выдохнул всю обойму от счастья.

— Ленту, — машинально поправил Клюев.

— Вот. Уже командир.

Затем прибыли награды — те самые, июньские, за оборону, про которые комбат тогда обронил «представления пишите».

Вручал сам комбат, перед строем батальона, и список у него был составлен с пониманием. Стрелкам — за стойкость в лоб. Недбайло — «За отвагу»: его дзот в то утро перемолол половину лобовой атаки. Мне — «За боевые заслуги», вторая посуда в коллекцию, и я принял её без прошлогоднего столбняка: научился.

А потом комбат вызвал из строя Калужского.

Калужский вышел строевым — насколько позволяла нога с палочкой, — и по мере чтения приказа лицо у него становилось всё более служебным, что означало высшую степень волнения. «За своевременное обнаружение обходящего противника и обеспечение управления огнём в условиях нарушенной связи — медаль „За боевые заслуги“».

Писарь, впервые в жизни оказавшийся не автором, а предметом наградной бумаги, взял коробочку так, как берут чужой документ, — двумя руками и с проверкой на просвет.

— Служу Советскому Союзу, — выговорил он и, не удержавшись, добавил вполголоса, уже мне, вставая в строй: — Формулировка грамотная. Кто писал?

— Векшин. Лично.

— Школа чувствуется, — со скромной гордостью отметил Калужский, который эту школу сам и поставил.

Но главный номер приказа шёл последним пунктом, и его комбат зачитал с абсолютно ровным лицом, за которым угадывалась работа:

— «За обеспечение доставки боевого донесения в условиях огневого воздействия противника объявить благодарность принадлежности подвижной, числящейся по описи пулемётного взвода». — Он сложил приказ. — Не спрашивайте, чего мне стоило провести это через штаб полка.

Строй держался. Строй держался почти до конца, а потом с левого фланга, где при взводе сидела упомянутая принадлежность, раздалось короткое служебное «гав» — Абонент отозвалась на паузу, как на команду, — и батальон лёг всем строем, и комбат, дав людям четыре секунды, скомандовал «отставить смех» голосом, в котором смеха было больше, чем в строю.

Пилипчук в тот же вечер подшил выписку из приказа в дело взвода. Степаныч, изучив бумагу по своим каналам, прислал с ужином котелок, на крышке которого мелом значилось: «Награждённой — добавка». Кость в котелке была с довеском каши, и Абонент съела всё, включая, по-моему, надпись.

— Между прочим, — Шилов вертел выписку у коптилки, — гуся обошли. Он в июне тревогу орал раньше сирены — и ничего. Ни строчки.

— Гусь — величина безымянная, — объяснил я. — По описи «птица сторожевая, одна штука». Штукам благодарности не объявляют. Хочешь исправить — придумай ему имя и проведи приказом. Только учти: имя дают один раз, а гусь у нас злопамятный.

Шилов думал два дня и отступился, что случалось с ним нечасто:

— Не могу. Всё, что подходит, — уже занято, а что свободно, — то он обидится.

Генерал приехал в конце месяца без предупреждения.

Батальон подняли по команде «смотр», и через сорок минут хозяйство стояло, лежало и висело по местам, а мы с Векшиным шли за свитой и слушали, как генерал познаёт наш опорный пункт.

Познание шло неровно. Окопы полного профиля генералу понравились. Система огня — понравилась тоже, Векшин докладывал по своей схеме тушью, и слово «Довнар» в докладе не прозвучало ни разу, что мы с ним обговорили заранее и к обоюдному удовольствию: опыт — как имущество, а у имущества должен быть один хозяин, и лучше, чтоб при должности.