"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 490

— А на проверке как? — не удержался Шилов. — Документов же никаких.

— Никаких, — согласился Гмыря и полез за голенище.

На стол легла ложка. Алюминиевая, гнутая, отполированная годом такой жизни, о которой ложки знают больше людей. Во всю длину черенка шло глубоко выцарапанное: «ГМЫРЯ».

Гринюк медленно поднял голову.

— Единственный документ, — Гмыря разгладил ус. — Особист вертел её три дня. Потом вызывает: почему, спрашивает, на казённой ложке фамилия. А я ему: не почему, а зачем. Затем, что в пулемётной роте один умелец имущество личным составом не путал. Фамилия совпадает, выцарапано до окружения, работа столярная, узор не подделаешь. Он посмеялся и записал: личность подтверждается ложкой. Так и написал, я сам видел. Бумага, наверно, до сих пор где-то лежит.

— Лежит, — подтвердил я с полным знанием предмета. — Бумаги — они лежат. Это ложка твоя ходит.

— Она не моя. — Гмыря подвинул ложку через стол Гринюку. — Она твоя, Игнатьич. Я её тогда, летом, отобрал не по правде — по надписи. Год она меня кормила и раз спасла. Возвращаю с процентами: должен буду.

Гринюк взял ложку, повертел, попробовал пальцем свою старую работу. И отодвинул обратно:

— Проценты оставь себе. А это — не отдам. Это теперь именная. Заслуженная.

И никто за столом не взялся оспорить, потому что по всем законам, писаным и нашим, ложка, выведшая старшину из окружения, числилась уже не посудой.

Дальше пошёл разговор, которого мы все ждали и оттягивали, — сверка списков.

Про Коробова Гмыря знал: сам хоронил, сам часы заводил. Остальных пришлось называть мне, по порядку, как они уходили: лейтенант Кожемяко — тридцать первого августа, под Ушаковом, поднял чужую роту. Зыков — в сентябре, под Ельней, миной, мгновенно. Баранчук — в ноябре, под Истрой, нёс раненого.

Гмыря слушал, глядя в стол, и на каждой фамилии кивал — не соглашаясь, а принимая на учёт. Старшинская душа и горе приходовала по ведомости, иначе не умела.

— Вятка? — спросил он, дойдя до конца моего списка своим.

— Живой. Ранен в декабре, комиссован. Воюем сейчас за него с тремя штабами — требуем обратно вольнонаёмным.

— Вытребуешь, — постановил Гмыря с непонятной уверенностью. — Ты вон гуся на довольствие поставил, а гусь против Вятки — задача потяжелее.

Он помолчал, что-то досчитывая в своей ведомости, и задал последний вопрос из старого списка:

— А повозка ваша где? Нюра где?

Тот же вопрос, слово в слово, год назад задавал вернувшийся Шилов, и отвечать на него легче не стало.

— Нюра в Днепре осталась. При переправе. Повозку перевернуло, её понесло. Семён говорил — плыла. Она плавать умела.

— Умела, — подтвердил Гмыря так, будто лично принимал у Нюры зачёт. — Она вообще была лошадь с понятием. — Он поднялся. — А это у вас тогда кто в деннике вздыхает?

Машку он осмотрел по-старшински: зубы, бабки, спину, — и Машка стерпела всё, потому что поняла, с кем имеет дело.

— Справная, — вынес он. — Не Нюра, но справная. Этот при ней ходил? Семён?

— Он. Три дня молчал, потом заговорил. С неё и начал.

— Узнаю, — Гмыря погладил Машку по храпу, и та вздохнула по-человечески. — Он и с Нюрой так. С людьми — год раскачивался, с лошадью — три дня.

Потом он увидел фотографию.

Он встал из-за стола за кисетом, повернулся к стене — и застыл. Подошёл. Наклонился к газетному растру, к смазанным полутонам, вгляделся.

— Это ж Семён, — определил он ровно. — У того самого дзота. Это июль, это ещё корреспонденты приезжали… — он оглянулся на меня. — А чего он тут висит?

Ему объяснили — хором, перебивая: про очерк, про триста двадцать, про штыковую, про передовика полей. Гмыря выслушал всё, снова повернулся к снимку и вынес резолюцию, какую мог вынести только он:

— Правильно висит. Карточка казённая — пусть служит. — Он помолчал и прибавил тише: — Семён в строю смотрелся лучше нас всех. Пусть и в печати так.

Перед ужином состоялась встреча, которую я не готовил, но которой ждал, как ждут встречи двух тяжёлых кораблей: Гмыря и Пилипчук.

Они сошлись у склада, представились по всей форме и с полминуты изучали друг друга с профессиональной настороженностью — как два мастера, каждый из которых слышал о другом от подмастерьев. Потом Пилипчук, делая царский жест, выложил на прилавок опись имущества взвода. Это у него было высшей формой гостеприимства: чужим опись не показывали, чужие по ней проверяли.

Гмыря читал долго. Дважды возвращался. На третьей странице усы у него пришли в движение.

— «Птица сторожевая, одна штука. Принята от населения для несения службы охранения», — озвучил он с расстановкой дегустатора. — Кто формулировал?

— Совместно, — скромно отозвался Пилипчук.

— Добро. А это… «Принадлежность подвижная для беспроводной передачи письменных распоряжений, кличка Абонент, трофейная. Содержание — за счёт пищевых отходов». — Гмыря поднял глаза. — За счёт отходов. Чтоб довольствие не запрашивать и ветслужбу не будить.

— Так точно.

— Школа, — Гмыря вернул опись с поклоном, который у старшин заменяет орден. — Я за двадцать лет службы одно такое видел: у нас в тридцать восьмом писарь козу провёл как «средство сигнализации о посторонних». Но у него коза сдохла, а у вас — служит. Значит, у вас лучше поставлено.

— Стараемся, — Пилипчук порозовел, чего я за ним не знал. — Может, чего в дорогу? По линии обмена.

— По линии обмена, — Гмыря огладил ус, — мне бы гвоздей. Прямых. Веду триста молодых, а у молодых всё вечно отваливается.

Гринюк, оказавшийся рядом не случайно — он рядом с такими разговорами никогда не оказывался случайно, — молча отсыпал ему десяток из своего артиллерийского запаса. Тех самых, прямых. Круг, начатый под Могилёвом, замыкался с точностью, которой позавидовала бы любая бумага.

Вечером, уже в сумерках, случилось то, чего я побаивался с обеда: молодёжь не выдержала.

— Товарищ старшина, — Клюев набрался храбрости за весь расчёт. — А правда, что вас… что вас показывали? Ну, голосом?

Гмыря поставил кружку.

— Было, — признал он с достоинством. — Артист был в роте. Зыков. Он меня к концу лета показывал так, что я сам сомневался, который из нас я. — Он обвёл глазами расчёт и остановился на Калужском, безошибочно, будто по описи. — А теперь, я слышал, ты показываешь.

— Я не голосом, — Калужский слегка побледнел. — Я так… порядком.

— Показывай, — распорядился Гмыря. — Порядком. Я проверю.

Отказать старшине, вышедшему из окружения по ложке, было нельзя. Калужский вышел к печке, ссутулился, вытянул шею, сдвинул невидимую фуражку на затылок — и произнёс, глядя сквозь всех нас гмыриным взглядом:

— Повозка не там стоит.

Тишина стояла такая, что было слышно, как во дворе несёт службу гусь. Гмыря рассматривал Калужского долго, как рассматривал когда-то мою бочку.

— Зыков лучше показывал, — заключил он наконец.

Калужский кивнул — он и сам знал.

— Но повозка, — Гмыря отвернулся к окну, за которым стояла наша телега, — и правда не там стоит. К утру переставить.

И вот тут расчёт лёг — весь, вместе с новыми, а я смотрел, как Гмыря прячет в усы то, что у другого называлось бы улыбкой, и думал, что Мишка Зыков сегодня отработал ещё один вечер. Через вторые руки, через третий год — а всё его.

Часы он достал перед самым отбоем, когда расчёт разошёлся по постам и у стола остались мы двое.

Достал из-за пазухи, из подкладки. Чёрный циферблат, стрелки, видные при любой луне. Шли. Секундная бежала по кругу ровно, по-коробовски, как её хозяин когда-то бегал глазами по спорам.

— Я их в тот день завёл, — Гмыря положил часы на стол между нами, но руки не убрал. — Как его закопали. Завёл и с тех пор не пропускал. В лагере в подкладке носил, на проверке в сапоге. Не за ценность. — Он поискал слова, нашёл не сразу. — Заведённые часы — это вроде как тебя кто-то ждёт. Идут же они зачем-то. Значит, надо.

— А теперь?

— А теперь возьми ты. — Он подвинул часы ко мне и руку убрал. — Я их год заводил и год смотрел. И понял: они мне чужое время показывают. Его время, коробовское. Оно при мне не идёт — оно при мне только тикает. А у тебя тут… — он повёл подбородком вокруг: на стену с фотографией, на нишу с проволочными очками, на дверь, за которой в будке спала связь, — у тебя тут его времени будет с кем идти.