"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 479
Он бил моим же оружием, и бил грамотно. Против акта работает акт. Против приказа акт не работает: акт объясняет, откуда вещь взялась, а приказ говорит, куда ей идти, и второе всегда старше.
— Пилипчук, — позвал я.
Пилипчук пришёл, взял приказ, прочитал. Посмотрел подпись, число, входящий номер — всё как он умел, на просвет. Потом собрал свои бумаги — все, какие держал наготове, всю нашу телефонную оборону, — подровнял стопку и убрал в сумку. Молча. Я первый раз видел, чтобы Пилипчук складывал бумаги молча, и было в этом что-то от спуска флага.
— По описи, — только и сказал он.
— По описи, — согласился старшина связи. — Как положено.
Забирали вежливо. Старшина с бойцом ходили по хозяйству, как по чужому дому на поминках, — тихо, ничего не задевая. Аппарат с лёжек. Аппарат с чердака — Калужский снял трубку с гвоздя и подал сам; рука у него была писарская, аккуратная, а лицо — никакое. Кухонную нитку старшина отцепил лично, и на том конце что-то коротко квакнуло: Степаныч попрощался с ведомством.
Гусь провожал вынос по всей форме — орал на бойца с мешком от крыльца до ворот, и боец, надо отдать ему должное, шага не ускорил, только мешок перехватил повыше.
Дошли до колодки. Старшина взял её, повертел: гнёзда, контакты из гильз, всё подогнано, направления подписаны выжженным — «кухня», «чердак», «лёжки», «ручей».
— Кто делал?
Гринюк строгал у печки и головы не поднял.
— Столярная работа, — сказал Пилипчук. — По описи: колодка соединительная, одна штука.
— Хорошая работа, — сказал старшина связи, и в опись легло: «колодка соединительная, работы столярной, одна».
Гринюк на «хорошую работу» не отозвался никак, но стружка у него пошла тоньше.
Последним с полки сняли аппарат под брезентом — ручьевой, с мёртвой линии. Старшина приподнял брезент, посмотрел на трофейный ободранный бок.
— Этот куда? Линия, докладывали, обрезана.
— Линия обрезана, — подтвердил я. — Аппарат живой.
По ручьевому я, признаться, скучал ещё с комбатова ножа — молча, про себя, как скучают по соседу, с которым всю зиму ругались через стенку. Теперь выносили и стенку.
Старшина опустил брезент обратно и так и понёс — накрытым, как выносят клетку со спящей птицей. Расписался в описи, козырнул и в дверях всё-таки не удержался:
— Внедряем, сержант. Поэтапно. Как комиссия велела.
— Внедряйте, — сказал я. — Только кухню в сеть включите. Проверено: без кухни связь работает, но не живёт.
Он не ответил. Но я видел — записал. Не в блокнот. В себя.
В жилье стало тихо.
Поняли это не сразу — к вечеру. Колодка не щёлкала. Никто не крутил ручку, не говорил «Пулемётчик Федя у аппарата», кухня не перезванивала насчёт бачка. На столе, где стоял аппарат, осталось светлое пятно и четыре вмятинки от ножек, и по вмятинкам было видно: стоял он прочно и собирался стоять долго.
Степаныч пришёл затемно — сам, пешком, с котелком, — и с порога было ясно, что пришёл он не кашу принести, а по личному делу.
— Отвык я ногами-то, — пожаловался он, ставя котелок. — Иду и думаю: чего иду? Крутнул бы ручку — и весь разговор. Быстро портит человека цивилизация, Федя. Я при трубке три месяца прожил, а отвыкать буду до Берлина.
— Дойдём до Берлина — там телефоны в каждом доме. Выберешь себе с золотой ручкой.
— Мне с золотой не надо. Мне чтоб ты на том конце был, — сурово сказал Степаныч, забрал пустой бачок и ушёл, скрипя валенками, обратно в свою лишенную проводных средств связи эпоху.
Расчёт сидел по местам. Калужский переписывал опись набело — из неё разом выбыло столько строк, что опись похудела, как после ранения. Клюев смазывал то, что смазки не просило. Гринюк строгал.
— Ну и чего теперь, — сказал я ему, потому что эта реплика в расчёте по наследству моя, и стал ждать ответную.
Гринюк посмотрел на нож. На стружку. На светлое пятно посреди стола.
И промолчал.
Вот это было хуже всего. «Будет» он не сказал — первый раз за всю нашу с ним войну.
Зато поднялся Шилов. Надел ушанку, затянул ремень — обстоятельно, как в дорогу.
— Ты куда на ночь глядя?
— Посмотреть.
— Чего посмотреть?
— Где-то что-то должно быть, — сказал Шилов и вышел в темноту.
Что именно должно быть, он не уточнил, а я не стал спрашивать: слово «должно быть» у Шилова работало надёжнее полковых приказов. Я только велел Калужскому не убирать далеко чернильницу и оставить в новой описи чистую строку.
Чистая строка в описи — это, если разобраться, и есть надежда в её армейском виде.
Глава 23
Шилов вернулся на рассвете, и вернулся не один.
Я вышел на крыльцо по часовому делу — проверить пост — и увидел их обоих у входа. Шилов стоял. Рядом с ним, у левой ноги, сидела собака. Овчарка, немецкая, тощая, с подпалинами, с ушами торчком. Сидела она не как сидят приблудные — боком, с готовностью удрать, — а как сидят по команде: прямо, подобрав хвост, глядя перед собой. Служебная посадка. Такую не нагуляешь, такой учат.
— Это что? — спросил я.
— Связь, — сказал Шилов. — Беспроводная.
Я спустился с крыльца. Собака повела глазом на меня, потом на Шилова — спросила разрешения — и осталась сидеть. На шее у неё был ошейник, широкий, добротный, с клеймом, а на ошейнике — жестяной цилиндрик с крышкой на резьбе. Я такие видел: капсула для донесений. У немцев собачья связь стояла при узлах, по штату.
— Где взял?
— Она сама. — Шилов был серьёзен, как на докладе. — Я только объяснил, куда идти.
— Четыре километра объяснял?
— Пять. Она при станции жила, в развалинах. Ихняя, с узла связи. Часть снялась, а её то ли забыли, то ли не поймали. Она умная, в руки не шла.
— А к тебе пошла.
— А я не ловил. Я рядом шёл.
Собака сидела и слушала наш разговор с видом дежурного, при котором обсуждают чужую смену. Я присел, отвинтил крышку капсулы. Внутри, свёрнутая трубочкой, лежала записка — карандаш, немецкие буквы, косой почерк, две строки. Последнее донесение, которое она не донесла. Или донесла, да некому стало принимать.
Прочитать её у нас не мог никто. Весь немецкий словарь расчёта состоял, как известно, из одного слова, и то было ругательное.
— Калужский!
Калужский вышел, посмотрел на собаку без удивления — он с некоторых пор ничему при мне не удивлялся, — взял записку, повертел.
— Подшить?
— Подшей. «Документ на неизвестном языке, одна штука, доставлен принадлежностью». Пусть лежит. Война длинная, переводчик найдётся. Только копию подшивай, а эту в штаб, пусть изучают.
— А как я перепишу? — усомнился Шилов.
— Ты не пиши, ты перерисовывай, — объяснил я.
К завтраку собаку смотрел весь расчёт.
Соломин протянул ей сухарь. Собака посмотрела на сухарь, потом на Соломина, потом отвернулась — вежливо, но окончательно, как отворачивается кассир от просроченной справки.
— Не берёт, — огорчился Соломин.
— И правильно делает, — сказал я. — Она служебная. Служебная собака у чужих не берёт, чтоб не отравили. Её этому учили дольше, чем тебя пулемёту.
— А у Шилова взяла, я видел!
— А я ей не чужой, — сказал Шилов с достоинством. — Мы с ней вместе пять километров шли. За такое время люди жениться успевают.
Пробовали команды. «Сидеть» она не поняла. «Лежать» не поняла тоже. «Ко мне» выслушала, наклонив голову набок, до конца, внимательно — и не сдвинулась с места. В этом наклоне было что-то знакомое: так слушают речь, с которой в корне не согласны, но перебивать не станут — воспитание не позволяет.
— Не согласен, видать, — сказал Клюев.
Вот тут-то всё и решилось.
— Манера знакомая, — сказал я. — По-нашему ни слова, гонору на троих и последнее слово всегда за ним. Абонент.
Кличка села, как тело на станок, — с первого раза и со щелчком. К обеду её знал весь расчёт, к вечеру — вся рота, и никто ни разу не спросил почему.
А у меня на языке в ту минуту вертелось слово, которое она бы поняла. Короткое, командное, из того десятка, что сидел в голове непонятно откуда — то есть понятно откуда, только объяснять это было бы дольше, чем жить. Я его проглотил. Об кузов таких слов не набьёшь, а других объяснений у меня не имелось.