"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 478
— Вот, товарищ капитан. Сегодня — Баня.
— Что значит — сегодня?
— Вчера была Изба. Завтра, думаю, Сельсовет. По обстановке.
Капитан открыл наставление на закладке.
— Станковый пулемёт в обороне занимает основную огневую позицию, оборудованную в инженерном отношении, — прочитал он. — Основную. Одну. С которой решается огневая задача. При ней — запасная и ложная.
— Так точно.
— А у вас он где живёт?
— Он у нас не живёт, товарищ капитан. Он у нас работает. Живёт он в санях.
— В санях. — Капитан посмотрел на сани. — Которых нет в табеле.
— В табеле есть волокуша для пулемёта…
— Я читал вашу опись, сержант. Волокуша не растёт. — Он закрыл наставление, заложив пальцем страницу. — Покажите мне, где всё это писано. Кочевание, клички, лошадь по акту, птица на довольствии. Где это в наставлении?
— Показать не могу, товарищ капитан. Не там писано.
— А где писано?
— В поле. Могу показать, где в поле.
Он посмотрел на меня внимательно и без злости — хуже: с интересом, как на задачу со звёздочкой в конце учебника.
— В поле мы сходим, — пообещал он. — А пока слушайте приказ. Оборудовать основную огневую позицию согласно схеме опорного пункта — здесь. — Он показал на схеме, и место было выбрано грамотно, по всем правилам, с сектором как по линейке. — Кочевание прекратить. Сани сдать в обоз до выяснения. Срок — двое суток.
— Есть, — сказал я.
Клюев за спиной задышал, как когда-то Вятка, только без юмора. Я на него не оглянулся: приказ был законный, а законные приказы надо исполнять. В лучшем виде.
Исполнили мы так, что смотреть приходили из соседнего батальона.
Позицию оборудовали по наставлению — до буквы. Площадка, ровики, ниши под коробки, бруствер с одеждой крутостей, сектор расчищен, всё обмерено. Гринюк клал снежные кирпичи с водяной проливкой и ворчал, что пропадает работа, а я его утешал: работа по учебнику зря не пропадает — она и пропадает по учебнику.
Капитану я доложил об исполнении и попросил принять позицию лично. Он пришёл, промерил сектор, проверил ниши, остался доволен и не отказался подписать акт: «Позиция основная, оборудована согласно наставлению, принята командиром роты». Подписывал с лёгким недоумением — зачем акт? — но к моим бумагам в роте уже относились, как к погоде: непонятно, но пусть будет.
— Вот видите, сержант. Можете, когда хотите.
— Так точно, товарищ капитан. Умею, когда приказывают.
Сани Пилипчук принял «в обоз» — поставил в тот же сарай, где они и стояли, только с новой биркой. Это тоже было исполнение приказа: в приказе стояло слово «сдать», а слова «сдать на дальний склад» не стояло.
«Максим» встал на основную. Стреляли с неё по делу — по рабочей команде за насыпью, по смене постов, — и после каждой третьей очереди я уводил людей в ровики, а сам смотрел на часы. Не капитану назло. Немцу навстречу.
Немец не заставил себя ждать.
На третье утро Калужский с чердака доложил в трубку — ровно, по-писарски:
— Одиночная, дымная. Перелёт двести. По основной пристреливается.
— Все в ровики. Клюев — тело снять, в ход, бегом. Соломин — за ним, коробки.
Пристрелочная мина — вежливость войны: ею предупреждают, что сейчас будет невежливо. Второй раз немец предупреждать не стал. Через пять минут по основной легло плотно, серией, с толком — миномёты, потом что-то потяжелее, — и снежные кирпичи Гринюка полетели выше риги. Расчёт сидел в ровиках. Тело «максима» лежало в ходе, укрытое, и Клюев держал на нём ладонь — не для дела, для порядка. Соломин сидел рядом, белый, с коробками в обнимку, и считал разрывы губами.
— Не сбивайся, — велел я ему. — Шилов потом сверит.
Отработав, немец успокоился. Мы вылезли. Основной позиции не было. Была выставка воронок — обмеренная, с расчищенным сектором.
Капитан пришёл через четверть часа — сам, быстрым шагом, и по этому шагу было видно: доклад ему уже сделали, и не один. Он остановился у бывшего бруствера. Постоял. Обошёл. Воронки лежали кучно, как пробоины в хорошей мишени после зачёта.
— Потери? — спросил он.
— Ноль, товарищ капитан. Расчёт в ровиках, тело снято по пристрелочной. Позиция погибла в полном соответствии с актом.
— С каким актом?
— «Принята командиром роты». Что принято по акту, то по акту и списывается. Могу подготовить: «Позиция основная, оборудованная согласно наставлению, уничтожена огнём противника на третьи сутки. Расчёт и матчасть сохранены».
Капитан посмотрел на меня. Потом на воронки. Потом туда, где за сугробами молчали Изба, Баня и Сельсовет — целые, необмеренные, нигде не писанные.
— Показывайте поле, — сказал он.
Показывал я честно, без торжества, потому что торжествовать тут было не над кем: наставление немец тоже читал, оно до войны издано, секретов в нём нет, и позицию, поставленную по учебнику, он находит по тому же учебнику. Провёл капитана по ходу в Избу — снежный кирпич, ниша, три стреляные ленты и следы полозьев. Показал Баню, показал Сельсовет. У Клуба задержались: жердь над бруствером, потоптанный снежок, а вокруг — воронки, старые и свежие, слоями, как годовые кольца.
— По Клубу он работает третью неделю, — доложил я. — Клуб отвечает молчанием и стойкостью. Одну жердь потеряли, перебило. Гринюк поставил новую, потолще.
— Зачем потолще?
— Пусть растит калибр.
Шилов, оказалось, вёл и счёт — привычка от дощечки осталась: за три недели немец выложил по пустым лёжкам и по Клубу до сотни мин. По людям — ноль.
— Чей учёт? — спросил капитан.
— Красноармейца Шилова. Добровольный.
— Проверить можно?
— По воронкам, товарищ капитан. Они не врут. Им незачем.
Капитан молчал долго. Стоял у Клуба, смотрел на жердь, и в нём что-то пересчитывалось — это было слышно почти как лента в приёмнике.
— Нам в академии читали: устав есть обобщённый боевой опыт, — сказал он наконец.
Не мне сказал — жерди.
— Так точно. Только опыт ходит впереди устава. Устав его догоняет и записывает.
— А пока не догнал?
— А пока не догнал — вот. — Я показал на воронки. — Немец платит, мы учимся. Расход его, опыт наш.
Вечером он вызвал меня со схемой. Схему он перечертил сам, тушью, красиво: Изба значилась основной, Баня и Сельсовет — запасными номер один и два, Клуб — ложной, и всё это вместе называлось «система огня пулемётного взвода», и под системой стояла его подпись. Сани в тот же день вернулись из обоза с формулировкой «установка санная для манёвра огневыми средствами, изготовлена силами роты» — и по бумаге выходило, что изготовила их рота под руководством командования. То есть как бы уже немножко он.
Я не спорил. Опыт — как имущество: у кого бумага, тот и автор. А имущество всегда штаб переживёт. Лишь бы ездило.
— Одного не пойму, сержант, — сказал капитан, отдавая мне копию схемы. — Вы же знали, что её накроют. Знали — и строили.
— Знал, товарищ капитан. И строил.
— Зачем?
— Затем, что спорить с наставлением словами всякий может. А поле спорит воронками. Против воронок приёма нет.
— Где вы этому учились?
— В поле, товарищ капитан. Оно преподаёт без выходных.
— В академии таких, как вы, не было, — сказал он, и я не разобрал, жалоба это или зачёт.
— Будут, товарищ капитан. Война — заведение с ускоренным выпуском.
А через день пришла бумага, против которой не работали мои.
Старшина связи полка объявился с утра — тот самый, длинный и желчный, — и по тому, как он вошёл, я сразу понял: что-то переменилось. В прошлый раз он входил брать. В этот раз он входил по праву.
— Сержант, — сказал он, и слово «сержант» у него прозвучало официально, со всем уважением человека, у которого в планшете козырь. — Приказ по полку. Ознакомьтесь.
Приказ был короткий и правильный: «О сборе трофейных средств связи для доукомплектования штатных линий». Во исполнение указаний комиссии — той самой, нашей, февральской, — опыт применения трофейных средств распространить, средства сосредоточить в полковой сети, внедрять поэтапно. Подпись — командир полка.