"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 450

— Шилов?

— Не вышел.

— Так и пиши.

Я написал: «Шилов».

Карандаш стоял. Гурьев смотрел.

— Пиши: «не установлено».

— Товарищ комиссар…

— Не установлено. Мы не видели. Никто не видел. Пиши.

Я написал. «Не установлено».

Он взял лист. Прочитал. Сложил. Убрал в планшет, к карте.

— Полчаса. Потом — Чаусы. Кто заснёт — будить. Баранчук, «максим» — в тень, он тебе не мешок.

Баранчук снял «максим» с плеча, положил в тень, под куст. Сел рядом. Смотрел на него.

— Ему бы станок, — проговорил он.

— Будет, — Гринюк лёг на спину. — Ну и чего теперь? Будет.

Глава 7

От Чаусов до Ельни мы шли месяц, и устроен этот месяц был просто: днём идёшь, ночью копаешь, утром сдаёшь выкопанное кому-то другому и идёшь дальше.

На одной из ночёвок я нашёл идеальное место для сна: пустая повозка, солома, тишина. Залез под солому и впервые за неделю выспался бы, но проснулся от тряски. Повозка ехала. Я высунулся. Ездовой дёрнулся так, что чуть не слетел с облучка.

— Ты откуда взялся⁈

— Спал.

Ездовой быстро оценил приобретение:

— Хорошо. Как раз грузить некому было.

Грузили картошку. Обратно я шёл пешком: моё спальное место было занято ею же. Стратегический сон обернулся нарядом.

Под конец августа батальон переформировали, и по этому случаю случилась баня — изба у речки, пар из бочки, очередь на два часа. Кожемяко зашёл с нами, снял очки, положил на окно — и в полутьме перестал различать личный состав. Командовать начал бытовым способом:

— Курчавый, подвинь таз. Большой, подай воды.

Двое больших подали воду одновременно, и Баранчук с Вяткой посмотрели друг на друга сквозь пар с взаимным недоверием.

Я воспользовался моментом и второй раз подставил спину.

— Товарищ лейтенант, мне ещё не тёрли.

— Довнар, вас я и без очков узнаю.

Батальон собрали сводный — так и звали, «сводный», без номера. Остатки нашего полка, остатки чужого, рота вчера с эшелона и ополченцы, которые вышли из Могилёва вместе с нами и решили, что раз уж вышли, то и дальше пойдут. Комбатом поставили капитана из штаба дивизии. Гурьев остался комиссаром. Кожемяко получил пулемётный взвод — два «максима»: наш и ещё один, с чужим расчётом.

Станок нам достался за танковый пулемёт. Артиллеристы стояли в берёзах за деревней Ушаково, и у них была повозка со штабным барахлом. На повозке, среди ящиков, лежал станок Соколова. С колёсами, без щита. Их старшина сидел на нём, как на табуретке, и курил.

— Откуда?

— Лежал. — Он затянулся. — Приблудный. Пулемёт к нему не приблудился.

Говорит как Шилов. Хорошая примета.

— У меня наоборот. Пулемёт есть, станок в воронке под Могилёвом.

— Могилёвские?

— Оттуда.

Он посмотрел на меня внимательней. На Баранчука, который стоял сзади с «максимом» на плече. На ДТ у меня в руках.

— А это что за птица?

— Танковый. Диск шестьдесят три. Четыре диска. Сошки самодельные, но стоят.

— На что мне танковый?

— На повозку. Стоит в кузове — и сам себе зенитка. Стоит в окопе — ручной пулемёт. Вам к нему ничего не надо: у вас винтовочный патрон, у него тоже.

Старшина затянулся ещё раз. Встал со станка.

— Диски все?

— Все четыре. Проверенные.

— А сошки?

— Сошки Кулибин наш делал. Вятка, покажи.

Вятка подошёл, поставил ДТ на проволочные сошки. Пулемёт встал. Старшина присел, посмотрел, потрогал пальцем. Проволока не шелохнулась.

— Телеграфная?

— Телеграфная, — подтвердил Вятка с гордостью.

— Забирайте станок.

Баранчук снял «максим» с плеча. Поставил тело на станок. Руки нашли пазы сами, тело село с щелчком, и получился пулемёт. Первый раз с Днепра.

Гринюк подошёл, посмотрел, погладил колесо.

— Ну и вот, — выдохнул он. — Говорил — будет.

Второй раз я увидел капитана утром, перед атакой. Я сидел у станка и выбирал из ленты трассеры.

Работа была простая. Лента лежит на коленях, каждый пятый патрон — с зелёным лаком на пуле. Его вынимаешь, откладываешь, на его место вставляешь обычный из цинка. Гринюк подавал обычные. Вятка складывал трассеры в пилотку.

Капитан остановился над нами. Он был в новой фуражке, с планшетом, и из планшета торчал уголок книжки в серой обложке.

— Что делаете?

— Ленту готовим, товарищ капитан.

— Это трассирующие?

— Так точно.

— Зачем вынимаете?

— Чтобы не стрелять трассирующими.

Он посмотрел на пилотку. Пилотка была уже полная.

— Ефрейтор. Трассирующие патроны предназначены для корректирования огня. Это в наставлении.

— Так точно. Корректирует. Немцу. Он по трассе видит, где я лежу, и корректирует. Свой миномёт. Прямо на меня.

Капитан открыл планшет, достал книжку, полистал.

— В наставлении такого нет.

— Разрешите предположить, что немцы наши наставления не читают, товарищ капитан.

Он закрыл книжку. Подошёл старшина — новый, из пополнения, с лицом, на котором было написано, что он вчера ещё был кладовщиком. Встал рядом, поглядел на пилотку.

— Это что?

— Патроны, товарищ старшина.

— Куда?

— На склад. Вам.

— Я их не выдавал.

— Вы их и не выдавали. Их выдали в ленте. Я из ленты вынул — значит, они теперь сверх нормы. Значит, ваши.

Старшина посмотрел на капитана. Капитан — на старшину.

— Без бумаги не приму, — старшина сложил руки.

— Будет бумага. — Я достал из-за пазухи лист, который вчера выпросил у санитаров. — Пишу: «Акт. Изъято из ленты пятьдесят патронов трассирующих ввиду демаскирующего действия. Сдано на склад роты». Число. Подпись ефрейтора. Подпись старшины. Утверждаю — комбат.

Я написал. Протянул капитану.

Капитан прочитал. Долго думал. Потом достал карандаш и расписался в углу.

— Это единственный документ в батальоне, — он вернул лист. — Всё остальное сгорело под Могилёвом.

— Значит, с него батальон и начнётся.

Он ушёл. Старшина ушёл за ним, с пилоткой. Пилотка была Вяткина.

— Пилотку, — Вятка встал.

— Вернет.

— Старшина — и вернет?

— Тогда напишем акт.

Из пополнения нам дали одного. Парень был из-под Калуги, лет двадцати, в новой гимнастёрке, и на всё смотрел голодными глазами — не на еду, на всё сразу. «Максим» он разглядывал, как корову, которая сейчас лягнёт.

— Товарищ ефрейтор.

— Ну.

— А «максим» — это в честь кого?

Гринюк перестал набивать. Вятка перестал сопеть. Зыков поднял голову.

— В честь Максима Горького, — ответил я. — Писателя. Он его и придумал. В Нижнем Новгороде.

Парень кивнул. Посмотрел на кожух с уважением.

— А почему с водой?

— Потому что Горький. — Зыков сел и торжественно заявил голосом Левитана: — «Пулемёт „максим“ системы Горького охлаждается водой, ибо горит».

Баранчук хрюкнул. Гринюк вернулся к ленте. Парень посмотрел на Зыкова, на меня, на кожух.

— Вы шутите.

— Шутим. Его придумал американец. Максим. Фамилия такая.

— А Горький?

— А Горький «На дне» написал. Ты ленту подавать умеешь?

— Никак нет.

— Гринюк, покажи ему. Только про Горького не рассказывай, он поверит.

После обеда я обернулся к станку, а у станка сидел Шилов и щупал вертлюг.

Сидел, собака, так, будто отходил на час, а не терялся хрен пойми где почти месяц. Гимнастёрка чужая, с чужого плеча. Сапоги новые, не по размеру: где-то уже успел найти. Из правого голенища торчала ложка. Та самая, с двумя буквами.

— А щита нет, — определил он вместо здравствуйте.

Вятка уронил шланг. Гринюк привстал. Баранчук пошёл через позицию так, что дрогнул бруствер, сгрёб его и поднял — вместе с сидором, с сапогами, со всем.

— Живой, — констатировал Вятка, как диагноз.

— Да куда я денусь? — просипел Шилов из баранчуковских рук. — Семён. Семён, поставь. Раздавишь — опять искать будете.

Поставили. Обступили. Зыков смотрел на него и беззвучно шевелил губами — снимал, про запас.