"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 449

— Федь.

— Ну.

— Лейтенантский пулемёт. К нему патроны есть.

— Где?

— На поле. В третьем танке. Который у пролома. У них там тоже пулемёт, я видел, торчит. Значит, и коробки.

— Васька, на поле мины. И их дозоры.

— Я знаю.

— Ты там был?

— Не.

— А откуда знаешь про коробки?

— Оттуда, что должны быть. — Он посмотрел на меня. — Ты же сам говорил: «должно быть».

Я посмотрел на поле. Луна была. Третий танк стоял в проломе чёрным. До него — двести метров. По ржи. По тому, что лежало во ржи.

— Не ходи.

— Не пойду.

Он ушёл к повозке.

Под утро Гринюк, который дежурил, разбудил меня и показал на бруствер. На бруствере стояли две коробки. Немецкие, серые, с лентами. Рядом с ними лежал Шилов, на спине, весь в земле и во ржи, и спал так, как спят те, кто вернулся.

Я не стал его будить. Отнёс коробки Кожемяко.

Кожемяко посмотрел на них. На меня.

— Откуда?

— Лежали.

Вышли в ночь на двадцать шестое, и наш выход мне не понравился. Колонна собралась на дороге за траншеей, в темноте, без огня, и в ней было всё: батальон, повозки санбата с ранеными, ополченцы, которые не хотели оставаться, две сорокапятки на конной тяге, и Гурьев впереди, пешком, с наганом в кобуре и с картой, которую он не мог читать в темноте, и поэтому шёл по памяти.

«Максим» лежал на повозке у Баранчука — тело, без станка, с двумя коробками лент. Станок остался в воронке за дзотом. Я его туда скатил сам, и он лежал там на боку, колёсами вверх, как перевёрнутая тачка.

Нюра шла в повозке. Баранчук — рядом, с рукой на оглобле. На повозке сидели трое раненых из батальона и лежало имущество: ленты, диски ДТ, «максим», мешки. Раненые звали Баранчука сесть — место было.

— Куда Нюра, туда я, — не понял он.

Гринюк шёл рядом. Зыков — с другой стороны. Вятка — впереди с ДП. Я — с ДТ на проволочных сошках, сзади. Шилов куда-то потерялся, но я знал, что в нужный момент он появится.

Кожемяко шёл с MG-34 на плече и с двумя немецкими коробками на ремне. Пулемёт был заряжен. Первый раз с двенадцатого.

Дорога шла на восток, через город, через окраины, где горело. Тихо, без разговоров, только скрип и лошади. Потом город кончился, и дорога пошла вниз, к реке.

Днепр, а за ним — они.

Переправлялись по броду. Кто-то говорил — «по грудь», кто-то — «с головой», но глубина была вторичка — с того берега по броду били. Не прицельно, по площади, минометами, и ещё пулемёт, один, длинный, ровный, с тем звуком, который я уже знал.

— Довнар, — Гурьев появился рядом из темноты. — Пулемёт слышишь?

— Слышу.

— Где?

— На том берегу. Правее брода, метров триста. Выше. Он бьёт по воде, не по берегу. Значит, наш берег ему не виден.

— Убрать можешь?

— Нет. Далеко, темно, и у меня ДТ. Могу заткнуть. На минуту. Пока идут.

— Затыкай.

Я лёг у воды, на песке, за корягой. ДТ на проволочных сошках. Диск — шестьдесят три. Вятка лёг рядом с коробкой.

— Куда?

— На вспышку. Он бьёт — я вижу. Не бьёт — жду.

Он ударил. Длинная. По воде, там, где шли, и там закричали.

Дал. Половину диска. По вспышке, выше, ниже, вокруг. Замолчал. Не потому, что я попал, — потому что он тоже увидел вспышку и решил, что не стоит.

— Пошли! — Гурьев орал с берега. — Все! Быстро!

Пошли. Повозки первыми. Нюра вошла в воду, упёрлась, Баранчук потянул, она пошла. Вода была ей по брюхо, потом выше. Повозка всплыла задом, раненые вцепились в борта. Гринюк шёл рядом, держа борт. Зыков — с другой стороны.

Пулемёт на том берегу ударил снова. По ним.

Дал вторую половину. Он замолчал.

— Диск!

Вятка вставил. Второй.

Мина легла в воду рядом с повозкой метрах в десяти. Фонтан. Нюра рванула вбок, вниз по течению, повозка пошла за ней, накренилась, и Баранчук заорал что-то без слов и повис на оглобле, а его понесло вместе с повозкой, вместе с Нюрой, в темноту, вниз, туда, где было глубже.

— Баранчук!

Не ответил.

— Гринюк!

— Здесь!

Гринюк стоял по грудь в воде, там, где была повозка, и держал за ремень «максим». Тело. Двадцать кило. Он его снял с повозки, когда она пошла вбок, — или оно само упало ему в руки. Зыков — рядом, с двумя коробками лент над головой.

— На тот берег! Идите!

Они пошли. Медленно. По грудь. Гринюк тащил «максим» за ремень, как утопленника.

Я стрелял. По вспышке. Третья очередь. Четвёртая. Пулемёт на том берегу замолчал совсем — или ушёл, или я попал, или ему надоело.

Гурьев ударил меня по плечу.

— Всё! Идём!

Пошли. Вода — холодная, быстрая, песок под ногами уходил. Вятка рядом с коробкой над головой. Кожемяко — с MG-34 на плече, стволом вверх, по грудь, потом по шею, потом опять по грудь. Он ни разу не опустил ствол.

На том берегу — обрыв, глина, и все, кто выходил, лезли по ней, срываясь, а кто-то сверху тянул руку.

Я вылез. Обернулся.

Реки не было видно. Была темнота, и в ней — крики, фонтаны, а справа, ниже, там, куда унесло повозку, — ничего.

Баранчук появился из темноты со стороны обрыва, ниже по течению, один, мокрый до макушки, без повозки, без Нюры, без ничего. Дошёл до нас. Сел.

— Где? — Гринюк не спросил — выдохнул.

— Не знаю. — Баранчук смотрел в землю. — Понесло. Повозка перевернулась. Раненые… — он замолчал. — Я двоих вытащил. Третьего нет. Нюру — нет. Я звал. Она не пошла. Она — туда. — Он показал в темноту, вниз. — Плывёт. Она плавать умеет.

Никто ничего не сказал. Гринюк сел рядом с ним. Сидели.

— Семён, — сказал я. — «Максим» — у Гринюка. Две коробки — у Зыкова. Ты — без ничего.

— Без ничего.

— Значит, ты понесёшь «максим». Он двадцать кило. Ты — лучший.

Он поднял голову.

— Дай.

Гринюк отдал. Баранчук взял тело за ремень, взвесил, повесил на плечо, как будто оно ничего не весило, и встал.

— Идём?

— Идём. Где Шилов?

Тишина.

— Шилов!

Не ответил.

— Зыков, ты его видел?

— На берегу. На том. Перед бродом. Он стоял с санитарами, помогал.

— А потом?

— Потом — мина. Я в воду. Не видел.

Я посмотрел на реку, которой не было видно. На обрыв. На тех, кто лез, и лез, и лез, — их было много, мокрых, без всего, и они шли мимо нас на восток, в лес, не останавливаясь.

— Ждём? — Вятка сел на коробку.

— Не ждём. Идём. Он найдёт. Он всегда находит.

Лес был сосновый, сухой, с нормальной, благодаря луне, видимостью. Мы шли как попало — группами, парами, по одному. Гурьев шёл впереди, и за ним — человек сорок. Он останавливался, ждал, считал, шёл дальше. Не ругался.

Утром вышли на дорогу.

Лесная, песчаная, с колеёй. Через неё — указатель, покосившийся, деревянный, с двумя стрелками. На одной — «Чаусы». На другой — «Бобруйск».

Я остановился.

Стрелка на Бобруйск показывала на юго-запад. Туда, откуда мы шли. Туда, где сейчас были они.

Заболотье — от Бобруйска двадцать. От этого указателя — сто.

— Довнар. — Гурьев стоял рядом, смотрел на указатель, потом на меня. — Что?

— Ничего, товарищ комиссар. Читаю.

— Читай на ходу.

Пошли на Чаусы.

Мимо шли те, кто вышел. Не наши — чужие, из других полков, из других дивизий, из ниоткуда. Я спрашивал.

— Мелкого не видели? Пацан, восемнадцать, в гимнастёрке не по росту. Наглый. Шилов.

— Не видели.

Дальше.

— Пацан. Мелкий. Смоленский. Из сапога ложка торчит.

— Не видели.

Дальше.

Вятка шёл рядом и сопел. Не смеялся — просто шёл.

— Он найдёт, — он проговорил это в землю, не мне. — Он всегда находит.

— Находит.

Остановились в полдень, в овраге, где был ручей. Гурьев сел на корень, достал карту, посмотрел на неё при свете, первый раз с ночи. Достал карандаш.

— Довнар.

— Я.

— Пиши.

— На чём?

Он вырвал из планшета лист. Чистый. Последний.

— Кто вышел. По батальону. Пулемётная рота — отдельно.

Я сел. Написал. «Гурьев. Кожемяко». Пулемётная рота: «Довнар. Прокудин. Зыков. Баранчук. Гринюк». Остановился.