"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 439
— Это Ятра. Значит, мы правее, чем я думал. — Он повёл карандашом. — Неман — вон там, за деревней. Восемь километров. Мост вот здесь, у Щорсов.
— Мост нам не надо.
— Почему?
— Потому что мосты сейчас у всех одни и те же, товарищ лейтенант. Кто первый приехал, того и мост. А приехали не мы.
Вятка за спиной потянулся, и мотоцикл качнуло.
— В деревню? — спросил он.
— В деревню. Только не на этом. — Я слез. — Вятка, ты с лейтенантом здесь. Пулемёты под брезент. Если что — лейтенант командует, ты сопишь.
— Я и так соплю.
— Вот и не останавливайся.
Лейтенант посмотрел на меня поверх очков.
— Довнар, а если в деревне немцы?
— Тогда я вернусь быстрее, чем ушёл. Пулеметчики, товарищ лейтенант, бегают лучше, чем стреляет, а если кто иное скажет — не верьте.
— Это неправда, — сказал Вятка.
— Вот видите, — развел я руками, взял трехлинейку Хомы и пошел по картошке.
Мужик стоял у крайней хаты, у колодца, и смотрел, как я иду. Не прятался, не махал. Стоял, опершись на журавль, в кепке, в пиджаке поверх рубахи, лет сорока пяти, с усами и лицом, которое ничего не выражало. Рядом с ним на срубе стояло ведро.
Я подошёл. Он подвинул ведро.
— Пей, солдат.
Я напился. Вода была ледяная, с привкусом железа.
— Немцы были? — спросил я.
— Утром. Три мотоцикла. Проехали, не останавливались. — Он посмотрел мимо меня, на лес. — Обратно проехало два. Быстро ехали.
— Ну и ладно.
— Ну и ладно, — согласился он.
Мы помолчали. Он рассматривал меня, не торопясь, сверху вниз, как смотрят на лошадь, которую не собираются покупать, но всё равно интересно.
— Откуда сам?
— Заболотье. Бобруйские.
— Знаю. — Он кивнул. — Далеко тебе.
— Ничего, я не спешу.
— Спешишь, — не поверил он.
Я поставил ведро на сруб.
— Мне на Неман надо. Не через мост.
— Через мост тебе не надо, — согласился он. — Там ихние с обеда стоят. Пушку поставили. — Он показал подбородком за хаты. — По дороге до Щорсов, а перед самой деревней, где ольха, — направо, тропой. К вечеру выйдешь на брод. Там коровы ходят, там и ты пройдёшь. Вода по пояс.
— Спасибо.
— Не за что. — Он не сдвинулся с места. — Патронов нет лишних? Винтовочных.
— Зачем?
— От бандитов. Мало ли кто теперь по лесу пойдёт.
Я посмотрел на него. Он на меня.
— Че бы нет, — пожал я плечами и подарил деду обойму.
— Благодарствую, — убрал он в карман. — Живы будете — свидимся. Ты как звать?
— Пулемётчик Федя.
— Бригадир Костюк. — Хмыкнув в усы, отзеркалил он, наконец отпустил журавль и взял ведро. — Демьян. Бригадиром тут был, до колхоза. Ну, и при колхозе тоже.
Попрощались. Когда я обернулся с середины картошки, он всё так же стоял у колодца с ведром в руке и смотрел мне вслед. Потом повернулся и ушёл в хату.
— Мужик как мужик, — сказал Вятка, когда я закончил рассказ.
— Мужик как мужик.
— Зря патроны дал, — пожадничал лейтенант.
— Может и зря, а может и нет, — развел я руками.
— Подозрительный. Стоял, не боялся, — заметил лейтенант. — Кто от бандитов патроны просит, тот бандитов боится.
— Я, товарищ лейтенант, больше вас подозреваю, — заявил я. — Вы — с картой, а мы с Вяткой — без.
— Это устав.
— Вот и подозрительно.
Он засмеялся в нос и сразу сморщился — нога.
Мотоцикл мы завели и повели по краю картошки в объезд деревни, к дороге на Щорсы. Ольху нашли, где сказано. Тропа была коровья, узкая, и мотоцикл в неё не влез.
Я заглушил.
— Ну всё, — вздохнул Вятка.
— Всё.
— Жалко.
— Жалко. Ты его хотя бы в кусты закати, не бросай на виду. Пусть немец думает, что мы дальше поехали.
Вятка закатил. Лейтенанта я поднял из коляски, и он повис у меня на плече, стоя на одной ноге.
— Довнар, восемь километров.
— Семь, а было-то двадцать.
— Я не дойду.
— Дойдёте. Вятка, обеспечь механизацию.
— Че?
— Костыль лейтенанту.
Вятка ушёл в ольху. «Хек». Хруст.
Пулемёты я вытащил из-под брезента и разложил на траве. Два немецких, наш, коробка, три коробки лент, два барабана, сумка с гранатами, тушёнка. Лейтенант смотрел на это с земли.
— Не унесём, — подлил он пессимизма.
— Унесём.
— Довнар, посчитайте. Прокудин — коробка, это шесть кило, плюс диск за пазухой, плюс ленты — ещё девять, плюс ваш пулемёт — одиннадцать. Двадцать шесть. Ему ещё вас страховать, когда вы меня поведёте. Немецкий один — двенадцать, две коробки лент — восемь. Двадцать. Это вы. Второй немецкий — некому.
Я посмотрел на него.
— Товарищ лейтенант, вы географию преподавали или арифметику?
— Географию. Но считать в школе учат всех.
— Второй понесёте вы.
— Я?
— На плече. Вы всё равно на одной ноге, вам вторую руку занять нечем.
Он открыл рот. Закрыл.
— Хорошо, — сказал он. — Только я не знаю, как его держать.
— Как любой инструмент — с любовью.
Вятка вышел из ольхи с жердиной и посмотрел на разложенное.
— Всё берём?
— Всё.
— Правильно, — решил он и начал грузиться.
Семь километров шли до темноты. Лейтенант шёл на костыле, с пулемётом на плече и с моей рукой под мышкой, и молчал так, что было слышно, как он молчит. Вятка шёл впереди, с коробкой, с лентами и с ДП, и сопел ровно, как насос. Тропа шла ольшаником, потом лугом, потом опять ольшаником, и коровьи лепёшки на ней были свежие.
Стемнело, когда мы вышли к реке. Реку было слышно — шелест, и ещё сырость пришла, речная, холодная.
— Здесь, — сказал я.
Легли под ольхой, в яме от вывороченного корня. Лейтенант сел, привалился к корню, и я услышал, как он выдохнул — длинно, со свистом.
— Вятка. Тушёнку.
Вятка достал три банки — наши, закопчённые — и три немецкие. Посмотрел на немецкие.
— Это чего?
— Мясо. Написано.
— Где?
— Не знаю, где. Но должно быть.
Вятка вскрыл одну штыком. Понюхал. Понюхал ещё раз.
— Хер там мясо, сахаром пахнет, — заключил он.
— Поищи еще, — предложил я.
Вятка поискал ножом:
— Фрукт какой-то.
— Тоже хорошо.
Он подумал и стал есть штыком из банки. Мы с лейтенантом ели отечественную тушенку.
— Прокудин, — спросил лейтенант. — Ну?
— Свинья, — сказал Вятка с полным ртом. — Немецкая. Жирная. Но не в банке — на дороге осталась.
Пофыркали, и мы с Вяткой поменялись половинками банок, для разнообразия. Персики в сиропе. Вкусно.
— Значит, живём. — Я вытер штык о траву. — Вятка, фляга.
Он достал немецкую флягу, отвинтил, понюхал третий раз за день. Протянул лейтенанту.
— Товарищ лейтенант. Вам первому. Нога.
Лейтенант глотнул. Закашлялся. Глотнул ещё.
— Это что?
— Шнапс, товарищ лейтенант. Немецкая водка.
— Это не водка.
— Та у этих немцев все через орднунг.
Он протянул флягу мне. Я глотнул — жгло, сладковато, как самогон на чём-то. Отдал Вятке. Вятка глотнул, закрутил, убрал за пазуху, к диску.
— Всё? — спросил лейтенант.
— Всё. Остальное — когда дойдём.
— До Столбцов?
— До Берлина.
Вятка засопел.
— Прокудин, вы опять смеётесь?
— Я, товарищ лейтенант.
— Над чем?
— Над Берлином.
Лейтенант помолчал. Потом снял очки и стал протирать целую линзу, хотя было темно и не видно, чем.
— Довнар, первым дежурите вы. Потом Прокудин. Меня не будите.
— Так точно.
— Это приказ.
— Так точно, товарищ лейтенант. Не разбудим. Вятка, слышал? Лейтенанта не будить.
— Ну.
Я сел под корень с ДП на коленях. Река шелестела. Лейтенант уснул через минуту — дыхание стало ровное, с присвистом. Вятка через две. Комары не спали.
Три с половиной диска. Три ленты. Восемь километров прошли, до Столбцов — двадцать четыре.
Рассвет встал серый и сырой. Река оказалась в пятидесяти метрах — широкая, быстрая, тёмная, с песчаной отмелью на нашем берегу и обрывом на том. Брод угадывался по коровьей тропе: она входила в воду и выходила на том берегу правее, где обрыв понижался.