"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 1026

Тяжёлая рука в перчатке вдавила меня в матрас. Родерик навалился сверху, фиксируя моё плечо.

— Тихо! — прошипел мужчина мне в лицо. — Тихо, дурак! Сорвёшься — убьёшь себя! И его убьёшь!

Я хрипел, глядя на него снизу вверх. Зрение затуманилось от боли, но видел его глаза.

— Они… не имеют… права… — выдавил я.

— Здесь нет права! — жёстко отрезал Родерик, не ослабляя хватки. — Здесь есть только сила и страх. У тебя сейчас нет силы — смирись с этим. Если хочешь спасти Гуннара, тебе нужна голова, а не эмоции.

Он держал меня, пока спазм не прошёл, а дыхание не выровнялось. Затем медленно отпустил и отступил на шаг, поправляя плащ.

— Я сказал всё, — голос стал сухим и официальным. Передо мной снова была безликая маска. — У тебя есть время до рассвета — думай.

Мужчина повернулся и шагнул к выходу.

— Завтра я приду за ответом или найду пустую койку.

Родерик вышел.

Дверь захлопнулась. Услышал, как снаружи провернулся ключ в замке. Затем — звук опускаемого засова.

Я остался один в темноте, разбавленной тусклым светом лампы.

Глава 10

Я лежал в темноте, глядя на закопченный свод потолка. Родерик ушёл, забрав с собой запах гари и призрачную надежду на справедливость — осталась только тишина и холод.

Чёрт, какой же здесь холод.

Раньше, когда Внутренний Горн работал на полную мощность, я мог бы спать на снегу. Тело было вечным двигателем, перерабатывающим Ци в тепло. Теперь же, когда каналы пусты и хрупки, холод пробирался под больничную рубаху, впивался в кожу ледяными иглами. Чувствовал себя остывающей заготовкой, которую кузнец забыл на морозе. Самое страшное состояние для металла — неравномерное остывание — от этого рождаются внутренние трещины, которые не видны глазу, но ломают клинок при первом же ударе.

Сжал кулак под одеялом, и пальцы отозвались дрожью.

Перед глазами мигнуло системное окно.

[СТАТУС: Критическая слабость]

[ТЕМПЕРАТУРА ТЕЛА: 35.2°C (Падение). Рекомендация: Внешний источник тепла.]

[Внутренний Горн: ОТКЛЮЧЕН (Принудительная блокировка).]

— Шлак… — выдохнул в пустоту — пар изо рта был едва заметен.

Слух, обострённый неделей комы и отсутствием других раздражителей, выхватывал звуки из коридора. Сквозь толстую дверь доносилось шарканье сапог, звон пряжек и приглушенные голоса. Обычные парни из гарнизона, которых поставили стеречь опасного мальчишку.

— … видал рожу Капитана? — голос был сиплым, словно говоривший недавно простудился. — Чернее тучи вышел — плохой знак.

— Да уж, не к добру, — отозвался второй. — Говорят, пацан-то этот… того. Нечистый. Ты видел, как он на стене полыхал? Ганс божился, что у него глаза горели, как у демона. Может, и правильно, что его заперли — кто знает, что в него вселилось в Бездне.

— Демон не демон, а тварь он помог завалить своим мечом, — буркнул первый. — Если б не он, мы бы сейчас в кишках у Матери Глубин переваривались.

— И что с того? — вступил в разговор третий голос. Видимо, старший смены. — Барон новый, порядки новые. Сказано, в расход — значит, в расход.

— Жалко парня, — молодой голос дрогнул. — Несправедливо это.

— Справедливость? — старший сплюнул, услышал влажный шлепок о камень. — Очнись, дурень. В Нижнем городе люди мрут пачками. У меня у самого тётка вчера кровью харкать начала. Гниль никого не щадит. А нам жалование обещали удвоить, если тихо всё пройдёт. Мне семью кормить надо, лекаря оплачивать, так что заткнись и стой смирно. Своя рубаха, знаешь ли, ближе к телу.

Я закрыл глаза.

«Своя рубаха ближе к телу». Вот она — простая философия выживания.

Родерик не врал — меня не выпустят. Утром придет писарь с бумагой, а вечером палач с топором. Или просто подсыпят яд в кашу, списав на осложнения от ран.

Внутри включился Дима. Эмоции в сторону, режим ЧС — оценка ресурсов. Что мы имеем? Тело: функциональность 10–15%. Боеспособность — нулевая. Ци: заблокирована. Любая попытка активации — смерть или инвалидность. Союзники: Родерик связан приказом, Йорн пропал, Гуннар в цепях. Мастера работали со мной, да, но как они могут помочь?

Вывод: текущая позиция — смертельная ловушка. Оставаться здесь — ждать ликвидации. Единственный выход — эвакуация. Бежать.

Мысль о побеге отозвалась болью в груди. Бежать, как крыса с тонущего корабля, и оставить всё, что строил. Образ старика Гуннара встал перед глазами: мужик сидит в сырой штольне и ждет, что я приду или как то помогу, ждет, что его ученик, который стал «Великим Мастером», спасет. Если уйду, его казнят — Конрад не простит побега, старик станет козлом отпущения.

Я стиснул зубы, заныли скулы. Совесть — роскошь для живых, мертвецам она без надобности.

Прокручивал варианты с жестокостью. Если останусь и пойду на сделку — Гуннар всё равно останется заложником, меня будут доить, пока я нужен, а потом утилизируют нас обоих. Если попытаюсь вытащить его сейчас, в таком состоянии… мы ляжем рядом в одной яме. Я не дотащу его, ведь сам едва хожу. Да и как к нему пробраться через десяток стражников? Логика сортировки раненых при массовой катастрофе. Черная метка. Тем, кого спасти нельзя, помощь не оказывают, чтобы спасти тех, у кого есть шанс.

Прости, старик, я вернусь — клянусь молотом, что вернусь, и тогда этот замок содрогнется, но не сегодня.

Ульф — вот мой якорь. Большой ребенок, который верит, что я волшебник. Парень где-то в гниющем городе один — если исчезну, детина просто сядет на снег и будет ждать, пока его не сожрет Гниль или стража.

Вспомнил Брика — маленькое тело, завернутое в тряпье. Я не смог спасти одного мальчика, не допущу такого для второго. Ульф — не балласт, а ответственность. Уйти одному — значит сбежать, уйти с Ульфом — значит спасти экипаж.

План начал складываться в голове, как чертеж. Алхимик — мой единственный шанс передать весточку. Мужик наверняка ставит на интерес, а не на приказ — если сдаст — умру сегодня, если нет — у меня будет шанс дожить до рассвета, и прихватить старину Ульфа с собой.

Натянул одеяло до подбородка, пытаясь сохранить остатки тепла. Тело дрожало, но разум был ясен и холоден. Решение принято. Теперь осталось самое сложное — сделать шаг впустоту.

Время в палате тянулось вязко, как смола. Я не знал, сколько прошло — час или три. Ориентиром служило лишь масло в лампе, уровень которого полз вниз.

Снаружи снова послышалось движение. На этот раз не было ни звона доспехов, ни грубого солдатского гогота. Стражники у двери вдруг затихли, словно школьники, которых застукал строгий учитель. Послышался звук отодвигаемого засова, но осторожный, почти почтительный.

Дверь отворилась. В палату вполз запах горькой полыни.

Алхимик вошел бесшумно, зеленая мантия шелестела по каменному полу. В тусклом свете лампы лысый череп блестел, а глаза казались черными провалами в глазницах. Мужчина не поздоровался — для Ориана приветствия были пустой тратой времени — подошел к койке, поставил на табурет кожаный саквояж и навис надо мной.

— Живой, — констатировал без радости, но с интересом.

Его рука бесцеремонно схватила меня за запястье — тонкие пальцы впились в точку пульсации меридиана. Я дернулся от резкой боли, прострелившей руку до плеча.

— Не дёргайся, — ровно произнес алхимик. — Я проверяю целостность контура.

Мужчина закрыл глаза, и я почувствовал, как холодная Ци просачивается в мои вены.

— Хм… — Ориан открыл глаза и посмотрел на меня с усмешкой. — Ты знаешь, на что похожи твои каналы, кузнец? На раскаленные гвозди, которые растянули до предела, но забыли дать им остыть.

Отпустил руку, и та безвольно упала на одеяло.

— Ты их деформировал, и они стали аморфными. Представь себе стеклодува, который выдул слишком тонкий шар — стенки прозрачные, дрожат от любого дуновения. Пусти сейчас по ним даже искру Огня, и лопнут, а ты захлебнешься кровью и Ци.

— Значит, я пуст? — голос прозвучал хрипло, горло саднило.