Рэндольф Картер – сновидец, стр. 2

При этих словах меня пронзил внезапный озноб, и я почти раскаялся в том, что согласился следовать за ним. Однако, как он и заметил, я был напорист и тверд; к тому же Уоррен действительно обладал над моей волей непостижимой властью. Посему я выслушал его в молчании и, когда он умолк, лишь кивнул в ответ.

– Теперь, Картер, – промолвил он, – ты должен остаться здесь. Я спущусь один. Ты возьмешь телефон и будешь поддерживать со мной связь. Если мне потребуется помощь, я дам знать. Но я не хочу, чтобы ты подвергал себя тому, что может поджидать меня внизу. Ты понимаешь?

Я вознамерился возразить, но он властным жестом оборвал меня.

– Нет, – отрезал он. – Это не обсуждается. Ты останешься здесь. Держи аппарат и будь готов действовать по моему сигналу. Я возьму фонарь и начну спуск. Если я задержусь слишком долго и тебя охватит тревога, помни: что бы ты ни услышал, что бы тебе ни померещилось, ни при каких обстоятельствах не спускайся за мной. Обещай мне это.

Я дал обещание.

Он взял фонарь, проверил снаряжение и начал спуск, постепенно исчезая в черной пасти провала, откуда всё еще тянуло тлетворным дыханием. Я замер над отверстием, чувствуя, как по телу разливается безотчетный ужас и – одновременно с ним – странное, мучительное любопытство. Сжимая в руках трубку телефона, я наблюдал, как луч его фонаря скользит всё ниже по осклизлым ступеням и влажным стенам, пока наконец не растворился в непроглядном мраке.

Долго – или так мне лишь почудилось – я стоял в ожидании, окруженный древними плитами и разлагающимися мавзолеями. Луна замерла над лощиной, и её мертвенный свет серебрил влажную зелень, осыпающийся камень и тот черный зев, в котором скрылся Уоррен, словно поглощенный самой землей. Вокруг не раздавалось ни звука, кроме едва уловимого шороха ветра в высокой траве и – порой – доносившегося из недр едва слышного капания воды.

Наконец в трубке ожил его голос.

– Картер, – произнес он.

Я с невыразимым облегчением прижал телефон к уху.

– Я здесь, – отозвался я.

– Я достиг подножия лестницы, – продолжал он. – Здесь коридор. Каменный ход. Стены покрыты некой маслянистой слизью. Я продвигаюсь вглубь.

Голос его звучал ровно, будто он описывал прогулку по залам знакомого дома. Я попытался было расспросить его о том, что он видит, но он не позволил мне вставить ни слова.

– Здесь дверь, – сообщил он. – Кованая железная дверь. На ней выбиты причудливые знаки. Полагаю, это именно то, что я искал. Я намерен открыть её.

Я слышал звуки его усилий, резкий металлический скрежет где-то глубоко внизу; затем раздался глухой стон, словно тяжелый предмет был сдвинут с места.

– Дверь поддалась, – произнес он. – Картер, здесь…

Он осекся. Я слышал лишь его хриплое, прерывистое дыхание – и затем снова его голос, на сей раз напряженный, хотя он всё еще пытался сохранять самообладание.

– Это ужаснее, чем я предполагал, – выдохнул он. – Здесь нечто… нечто, не поддающееся описанию. Я… я должен идти дальше. Не прерывай меня. Не задавай вопросов. Просто слушай.

Я внимал, и сердце мое колотилось столь неистово, что, казалось, его стук заглушит любой иной звук. Я стоял в этой древней лощине, сжимая в ладонях холодный корпус аппарата, а мое воображение рисовало неисчислимые кошмары, затаившиеся под землей.

– Картер, – вновь заговорил он, и на сей раз в его интонациях отчетливо слышалась дрожь. – Я вижу… я вижу невообразимые вещи. Здесь… ниши, подобные тем, что бывают в катакомбах. И… тела. Тела, Картер. Они… они не тронуты тленом. Они лежат… словно живые. Я… теперь я знаю, что моя теория верна.

Дыхание мое перехватило.

– Уоррен… – прошептал я.

– Молчи! – резко оборвал он меня. – Я должен продолжать. Здесь еще одна дверь. Каменная. Она ведет еще глубже. Я открываю её.

Вновь донеслись звуки борьбы, скрежет и глухой треск. Затем воцарилась тишина, столь абсолютная, что мне почудилось, будто даже ветер на поверхности стих.

И тогда из телефона донесся не голос Уоррена, но нечто иное: слабый, неясный, почти неуловимый звук, напоминающий отдаленное шуршание – будто по мокрому камню волочилось нечто мягкое и непомерно тяжелое. Следом раздался его голос – но в нем не осталось и следа прежней твердости.

– Картер… – проговорил он сдавленно. – Картер… ради Бога…

– Что там?! – в отчаянии выкрикнул я, пренебрегая обещанием не вопрошать.

– Картер… – повторил он, и в этих слогах было нечто такое, чего я прежде никогда не слышал в человеческой речи. – Здесь… здесь…

Он умолк. Я слышал его тяжелое, судорожное дыхание, словно он вел отчаянную борьбу с подступающим безумием. Затем, внезапно, голос его сорвался на крик:

– Картер! Брось трубку! Брось её немедленно!

Я оцепенел.

– Уоррен, что происходит?! – вопил я в микрофон.

– Брось! – неистовствовал он. – Не слушай! Не смей…

И в то же мгновение звук в трубке претерпел чудовищное изменение. Послышался глухой шорох, за которым последовали тяжелые, вязкие шаги – словно по мокрой лестнице медленно поднималось нечто, волоча за собой бесформенную массу. А затем раздался голос. И то не был голос Уоррена.

Звук этот поднялся из самых потаенных глубин того проклятого вскрытого склепа, пока я в ужасе наблюдал, как аморфные, пожирающие трупы тени пляшут в свете проклятого ущербного месяца. И вот что изрекли эти уста:

– ТЫ, ГЛУПЕЦ, УОРРЕН МЕРТВ!

Неименуемое

Мы коротали поздние часы осеннего дня, восседая на ветхом, крошащемся надгробии семнадцатого столетия, что затерялось среди старого аркхэмского погоста, и рассуждали о неименуемом. Глядя на исполинскую иву в центре кладбища, чей ствол почти поглотил древнюю, нечитаемую плиту, я позволил себе прихотливое замечание о призрачной и не подлежащей упоминанию пище, которую, должно быть, высасывают из этой седой, костной почвы колоссальные корни; однако мой спутник осадил меня за подобные нелепости, заявив, что, поскольку захоронений здесь не проводилось уже более века, не существует ничего, что могло бы питать дерево каким-либо иным способом, помимо самого обыкновенного. Более того, добавил он, моя неискоренимая привычка рассуждать о вещах «невыразимых» и «неупоминаемых» – прием до смешного ребяческий, вполне соответствующий моему скромному положению автора. По его словам, я чрезмерно увлекся обыкновением завершать свои рассказы описанием таких зрелищ или звуков, которые парализуют волю моих героев и лишают их мужества, дара речи и даже способности выстраивать ассоциации, необходимые для описания пережитого. Мы, наставлял он, познаем мир лишь через пять органов чувств либо через религиозную интуицию; следовательно, совершенно невозможно говорить о каком-либо объекте или явлении, которое нельзя было бы ясно запечатлеть с помощью твердых фактических определений или канонических догматов богословия – предпочтительно догматов конгрегационалистов, с теми поправками, кои могут внести традиция и сэр Артур Конан Дойл.

С этим моим другом, Джоэлом Мэнтоном, я часто вел неспешные споры. Будучи директором Восточной средней школы, рожденным и воспитанным в Бостоне, он в полной мере разделял самодовольную глухоту Новой Англии к тончайшим обертонам жизни. Он пребывал в убеждении, что эстетическую ценность несут в себе лишь наши обыденные, объективные переживания, и что задача художника заключается не в том, чтобы возбуждать сильные чувства действием, экстазом или изумлением, но в том, чтобы поддерживать спокойный интерес читателя точными и детальными зарисовками повседневного бытия. В особенности он противился моей увлеченности мистическим и необъяснимым: хотя в сверхъестественное он верил куда истовее, чем я, он отказывался признать, что оно обладает достаточной степенью достоверности, чтобы служить материалом для литературы. Мысль о том, что разум способен обретать высшее наслаждение в бегстве от повседневной каторги и в создании оригинальных, драматических сочетаний образов, которые привычка и усталость обычно втискивают в затасканные схемы реального существования, представлялась почти невероятной для его ясного, практического и логического ума. Для него все вещи и чувства обладали строго закрепленными размерами, свойствами, причинами и следствиями; и хотя он смутно осознавал, что сознание порой удерживает видения и ощущения куда менее геометрические, классифицируемые и пригодные к употреблению, он считал себя вправе провести произвольную черту и исключить из рассмотрения всё, что не может быть пережито и понято рядовым гражданином. К тому же он был практически уверен, что в действительности не существует ничего «неименуемого». Подобное понятие казалось ему лишенным смысла.