Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 9

Она качнула головой. Чуть-чуть, и залепетала по-татарски, быстро, глядя в ковёр, и я слышал, что говорит она долго, дольше, чем сказал я, и с поклонами. Видимо смягчила мои слова.

Хан выслушал.

— Кто ты такой, чтобы учить хана? Тебя привели ко мне на верёвке. Ты раб. Тебя подарили, как дарят коня, и я могу подарить тебя дальше, кому захочу. Ты сидишь на моих подушках и ешь мой гранат, потому что я так велел. Велю иначе, и ты будешь сидеть в яме, в своей моче, и жрать то, что тебе бросят. Мой дед Кичи-Мухаммед за такие слова снял бы с тебя кожу со спины, полосами, а затем тебя бы обсыпали солью. Мой отец посадил бы тебя на кол у ворот, чтобы весь город видел. Я пока сижу и слушаю. Я слушаю, потому что мне любопытно, но и ты не забывай своего места.

Он замолчал. Нурбану перевела последнее и опустила голову.

Я перевёл дух.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда слушай. Я скажу, почему пушки тебя не спасут, и ты сам решишь, глупец я или нет.

Нурбану перевела. Хан не двинулся.

— Пушка без пороха бесполезна. Порох делают из селитры, серы, угля и умения. Селитры в Хаджи-Тархане нет, серу везут из-за моря, и меди для орудий у тебя тоже нет. Мастеров, которые умеют лить, у тебя нет, я видел твой тюфяк на башне, его лили не здесь. Пока твои люди научатся, пока отольют первую пушку, которая не разорвёт их самих, пройдут годы. Три, пять. А у тебя их нет.

Я загнул палец. Хан смотрел на мою руку.

— Стены у тебя глиняные. Я видел их с седла. Даже мои пушки разнесут их за день, османские за такой же срок.

Второй палец.

— Казань уже русская. Хасан стоит от тебя на севере. Менгли-Гирей в Крыму. Османы идут с юга. Оглянись, хан, где у тебя друг?

Третий палец.

— Город твой живёт торгом. Рыба, соль, персидские товары вверх по Волге, русские меха вниз. А Волга теперь течёт через русские земли от истока до Сарая. Одна война, и торг закроют. Купцы уйдут в Кафу, и ты останешься ни с чем.

Четвёртый.

— И последнее. Москве Хаджи-Тархан нужен как ворота к Персии. Пепелище никому не нужно, с него не получить тамги (пошлин). Ты можешь присоединиться к Руси, а можешь стать пепелищем. Пушки в этом выборе не помогут, а, наоборот, лишь всё усложнят.

Я опустил руку.

Нурбану перевела. И хан надолго ушёл в себя.

Потом он медленно поднялся. Посмотрел на стражу у меня за спиной и что-то сказал.

Меня взяли под руки и подняли. Бедро отозвалось, я стиснул зубы, и меня повели к двери.

— «Яма, — подумал я. — Ну, вот я и договорился до ямы».

Но вскоре я стоял посреди своей комнаты и не верил.

В ней ничего не изменилось. Кошмы, подушки, столик и окно с решёткой были на месте. Я сел за стол и просидел так до вечера. Когда открылась дверь, мне поставили на столик блюдо с пловом и кувшин. Стражник посмотрел на меня без всякого выражения и закрыл дверь снова.

Я поел… ну а куда деваться.

И так, за редким исключением, когда мне приносили еду, я просидел два дня в одиночестве.

Было скучно. Честно, я не помню, когда мне последний раз было настолько скучно. Утром приносили воду и лепёшки с сыром, в обед плов или мясо, вечером опять плов. Кормили как на убой и организм восстанавливался.

Раны заживали. Утром второго дня я размотал бедро и посмотрел. Края у зазора порозовели, сукровица шла меньше, а к вечеру подсохла коркой. Гноя не было, запаха тем более. Стежки держали. Плечо стало подниматься до уровня уха, дальше тянуло, и я его не заставлял. Правая рука выше локтя зажила совсем, остался лишь красный рубец.

Двор внизу жил, и это, пожалуй, было моё единственное развлечение. Стража у ворот, восемь человек, менялась дважды в день — утром и на закате. Коней у колодца в первый день было двадцать два, во второй тридцать шесть. Конюшни у левой стены, и туда заводили новых, я видел, как конюхи выносили сёдла. По двору ходили беки, писцы, слуги, купцы с тюками. Хана я ни разу не увидел.

Зато видел Касима.

На второй день, ближе к вечеру, он прошёл через весь двор от ворот к дворцу. Соболью опушку я узнал издалека. За ним шли двенадцать нукеров. Он остановился у колодца, что-то сказал, и нукеры засмеялись. Потом он поднял голову и посмотрел на мои окна, и я отступил от решётки.

Ближе к вечеру третьего дня опять принесли лохань.

Те же четверо слуг, те же вёдра, шесть или семь. Я уже знал порядок и снял халат сам. Слуги вышли.

Однако вместо трех девушек ко мне вошла всего одна.

Смуглая черкешенка в холщовой рубахе до колен. Татарки не было, русской тоже, и я подумал, что двум остальным, наверное, нашли другую работу. Она закрыла дверь, посмотрела на меня и что-то сказала.

Я не понял. Она повторила и показала на штаны.

Я снял. Бедро оставил замотанным, и она кивнула, как в первый раз, и показала на табурет. Я сел на край лохани, вытянул левую ногу на табурет, и в это время она взялась за подол своей рубахи, потянула вверх и сняла через голову.

Осталась абсолютно голой.

Я сидел и с недоумением смотрел на неё. Она не смеялась, как в первый раз. Смотрела спокойно, но в глазах читалось ожидание. Здесь всё было понятно без языка. Хан прислал её, наверное, надеясь на мою сговорчивость.

По крайней мере именно так я это понимал.

Также не стоит забывать, что женщины у меня давно не было.

И я кивнул.

Она мыла меня, как тогда. Спину, плечи, грудь, руки. Только теперь прижималась ко мне всем тело. Раненое плечо она обходила, наклоняясь, и волосы у неё касались моей шеи. Когда я встал из лохани, она подставила ладонь мне под левое бедро, выше повязки, и приняла на себя вес, чтобы я не оступился.

Когда мы легли, она заняла позу сверху. При этом моё бедро она берегла до самого конца.

Стонала громко.

Так громко, что я в какой-то момент подумал, что для кого специально старается. Для меня или для ушей за дверью, где стоял стражник, а может, и кто-то кроме него. Но меня это мало волновало, и я, несмотря на боль, считаю, что не опозорил русских в этом противостоянии.

Потом она лежала рядом на кошме и тяжело дышала, прижав ладонь к груди. Я лежал и слушал, как дышит она и как дышу я, и мне не хотелось шевелиться. Выложился я на все сто.

Девушка встала первой. Надела рубаху через голову, отжала волосы, посмотрела на меня сверху. Потом наклонилась, поцеловала в губы и что-то сказала на своём языке, несколько слов, и знакомых среди них я не услышал.

Скорее всего, благодарила. По крайней мере, я так подумал.

Она вышла. Слуги вынесли лохань и принесли ужин. Я поел и уснул сразу, без снов.

Утром за мной пришли двое стражников.

Пятеро воинов, хан и Нурбану.

Сеид-Махмуд показал на подушки. Я сел, вытянул ногу.

Он заговорил сразу, без еды и без вступлений.

— Повелитель долго думал над твоими словами, — перевела Нурбану. — Три дня и три ночи. Он хочет послушать, как ты видишь присоединение его ханства к Руси.

Я, наверное, открыл рот. Потому что Нурбану впервые за всё время подняла на меня глаза, и в них было что-то, похожее на предупреждение.

— «Ловушка», — первое, что я подумал.

Хан хочет, чтобы я расписал ему, как Москва проглотит Хаджи-Тархан, а потом расскажет об этом мурзам. Или это была проверка, чтобы узнать, сколько я знаю про его город и про его силы. Или… это было самое невероятное, он УСЛЫШАЛ МЕНЯ. И понимая безвыходное положение искал выход.

Умный человек на его месте искал бы. А сидящий передо мной хан был умным.

— Хан остаётся ханом, — начал я, — разве что в грамотах он будет зваться князем.

Нурбану перевела. Он чуть наклонил голову.

— Он присягает Великому князю Московскому. Мечети и муллы остаются. Свой суд для своих, по шариату, и Москва в него не лезет.

Хан внимательно слушал.

— Москва даёт защиту от османов. От Крыма. По Волге идёт вольный торг, от Москвы до Хаджи-Тархана и дальше в Персию, и пошлина одна на всём пути, и часть её твоя.

Он что-то спросил.