Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 33

И, как оказалось, Рязанский князь сам понимал, что касательно аманата он ничего поделать не сможет.

Утром мы собрались в той же зале, и даже кувшин с квасом стоял на прежнем месте. Только перед князем лежал свёрнутый пергамент, и он подвинул его ко мне, прежде чем я сел.

— Читай, боярин.

Они успели многое сделать за ночь. Шиловский, судя по глазам, не спал вовсе.

Я развернул и прочёл. Почерк у Шиловского был чище моего, и вчерашний разговор уложился в десяток строк. Пункты про Литву и денежный двор отсутствовали, отъезд в аманат тоже, Лопасню вычеркнули, а про тульские места осталось одно: «а о том бить челом Великой княгине». Князь писался великим и братом молодшим, на две жизни. Наместника в Переяславле не было, а большие дела отходили московскому суду, как я и сказал. Нового было четыре вещи. Выход половиной, но первые пять лет вполовину от половины, на стены и на то, чтобы бояре привыкли. Сына растить в Москве согласны, только с дядькой из рязанских детей боярских, которого князь выберет сам, и ехать ему восьми лет, как отец ехал. Дубок оставить за Рязанью, а московскую заставу с воеводой и пушками в нём поставить. И место в Думе первым после Великого князя вписали снова, будто вчера не слышали.

— «Это они на торг положили, — подумал я. — Чтобы было, что уступать».

Я прочёл дважды и свернул.

— Что ж, думаю, с этим, — я помахал свёрнутым пергаментом, — можно работать. Передам Марии Борисовне, а там уже работа гонцов.

Князь кивнул.

Я положил пергамент на стол и посмотрел на князя.

— Но, я так понимаю, это ещё не всё? Да, князь?

— Ты, как всегда, проницателен, — ответил он и усмехнулся. — Грамота грамотой. Как я уже говорил тебе у стен, лучшее средство, чтобы род не захирел, это стабильный доход.

— Не совсем соглашусь, князь, но мысль понял.

Он поднял бровь.

— И в чём не согласен?

Я подумал, как сказать это по-здешнему. В голове у меня сидели мажоры из моего прошлого века, сынки с папиными деньгами, которые просаживали всё к тридцати годам и разбивали третий «Гелендваген» подряд. Только князю про такое не расскажешь. Здесь таких тоже хватало, только назывались они иначе. Сын купца Копыла в Москве спустил лавки отца за два года, и я это видел своими глазами. Про такое говорить князю не стоило, он и сам видел не меньше.

— Род держат дети, — сказал я. — Те, которых вырастили людьми. Деньги тут сбоку. Оставь сыну казну и не оставь ума, и казну он спустит за пять лет. Ты, князь знаешь лучше меня, во что обошлась Москве усобица. А началась она с того, что Юрий Дмитриевич* не научил сыновей ждать своего часа. Казна у них была, а вот ума им не хватило.

(От авторов: после смерти Василия I в 1425 году престол должен был перейти к его сыну Василию II. Но Юрий Дмитриевич, дядя мальчика, с этим не согласился. Он опирался на завещание Дмитрия Донского: тот предусматривал, что после смерти старшего брата трон переходит к следующему по старшинству сыну (лествичное право), а не строго от отца к сыну. Юрий счёл, что имеет законные права на великое княжение, и вступил в борьбу с племянником.

Юрий не просто сам рвался к власти — он поощрял амбиции своих старших сыновей, Василия Косого и Дмитрия Шемяки. Они активно подталкивали отца к борьбе, желая получить уделы и влияние.)

Князь молчал, и Шиловский на всякий случай занялся пером. Про ослеплённого Василия Тёмного при его воспитаннике говорить было рискованно, но князь не обиделся. Он думал.

— Согласен, — наконец сказал он. — Дети. Только хороших учителей, боярин, за спасибо не нанимают. И дядьку, который сына не испортит, тоже. Опять выходит, что нужны деньги.

Тут спорить я не стал. Прав по большому счёту был и он, и я.

— Так что ты хочешь мне предложить, князь?

Князь не спешил с ответом. Он отодвинул от себя грамоту и глянул на бояр, Фёдор Юрьевич принялся разглаживать бороду, а Шиловский уставился в стол. Разговор у них троих был заготовлен заранее, это было видно, и теперь он дошёл до места, где говорить предстояло одному князю.

Я ждал и прикидывал, что у Рязани есть такого, чего нет у меня.

Положение у княжества было завидное, и это я понимал ещё на Проне. Оба стольных города, старый и новый, стояли на Оке. Через рязанские земли шёл путь на Дон. Купец из Москвы спускался по Оке до Переяславля, здесь суда ставили на колёса и волокли к верховьям Дона, а дальше вода сама несла его к Азову, в море и до Царьграда. В верховьях у Рязани сидел свой перевалочный городок, Дубок, и каждая лодка, что проходила мимо, оставляла князю пошлину. Два века рязанские князья кормились с этого пути не хуже, чем с пашни.

(От авторов: В 1389 году митрополит Пимен ехал в Царьград этой дорогой: от Москвы по Оке до Переяславля-Рязанского, где его встречал князь Олег, оттуда на колёсах к Дону «везли три струга и насад на колёсах», и дальше вниз по Дону. В «Списке русских городов дальних и ближних» среди рязанских городов назван «в верх Дону Дубок».)

Торговали рязанцы тем же, чем вся Русь — пушнина, воск, мёд, скот, зерно. Я перебрал это в голове и почти на каждом слове поморщился. Мёда мои пасеки давали больше, чем собирало всё княжество. Пушнина в Европе шла хорошо, но тот торг держали новгородцы, и лезть туда я не собирался. Скот гнали на продажу и без меня.

— «Так что же он придумал?» — подумал я.

— Дмитрий Григорьевич, — сказал князь, — хочу завести с тобой одно дело. Общее. Казну даю я, ты вносишь свою долю, и ещё нескольких бояр возьмём с паем. — Он кивнул на Фёдора Юрьевича. — Вот Фёдор Юрьевич первый просится. А чем заняться, это ты придумаешь. Ты в таких делах поднаторел, сам знаешь.

— Просится, — подтвердил Фёдор Юрьевич и ехидно сощурился. — У меня, боярин, серебро в сундуке лежит и мышей кормит. Пусть лучше у тебя поработает.

Я помолчал.

Первой мыслью было послать его подальше, вежливо и с поклоном. Получалось, что князь даёт деньги, бояре дают деньги, а думать за всех буду я, и ещё спасибо им скажу. Эту мысль я придержал. Общее дело с князем, пусть и с младшим братом Москвы, было честью, и бояре, которые смотрели на меня в упор, понимали это не хуже моего.

Похожее у меня уже было. Строгановка на Мнёвниках, которую мы затевали с Великой княгиней. Только там всё строилось на московскую казну, моими были руки и знание. Здесь мне предлагали класть серебро наравне с князем, и от этого разговор становился совсем другим.

Я быстро прикинул, на каких условиях вообще готов ввязаться. Если серебро я кладу наравне с князем, а задумка с мастерами моя, то меньше половины я даже рыпаться не стану. Пятьдесят процентов, подумал я на свой лад, а вслух скажу «половина». Вторую половину князь пусть делит с боярами сам, это его забота.

Оставалось придумать, чем заняться.

— Дай мне подумать, князь, — сказал я.

— Думай, — ответил он, подвинул ко мне кувшин и отвернулся к окну, будто меня в зале не было.

В Москве бумага шла из-за моря, через Новгород и через Литву, и стоила так, что дьяки писали грамоты на обрезках и жались с полями. Варлаам просил бумагу для школ каждый месяц, церкви хотели книг, дьяки в Кремле изводили столбцы саженями. Я сам до сих пор писал письма на привозных листах, и Ива в Сарае доставала бумагу из обоза, как достают серебро. Своей бумаги в Москве не было, и у меня до неё не доходили руки. Лет пять я всё собирался за неё взяться, и каждый год находилось что-то важнее: сталь, стекло, порох, потом война. Теперь повод сидел напротив меня и ждал ответа.

Как её делать, я знал.

Нужно водяное колесо. От колеса идёт вал с кулачками, кулачки поднимают песты, и те бьют в ступы, где лежит мокрое тряпьё. Это толчея, в Италии так работают уже лет двести. Лучше толчеи ролл — барабан с ножами, который крутится в корыте и рвёт массу на волокна, но его я бы ставил вторым, когда мои люди набьют руку на толчее. Сырьё обычное — тряпьё, лён, пенька, старые рубахи и мешки, которые скупают по дворам. Его всегда мало. Я знал, что можно пустить в дело и дерево: щепу с опилками варить в котлах в едком щёлоке из золы с известью, часами, пока древесина не разойдётся на волокно, потом промывать, пока вода не пойдёт чистая, и эту массу толочь вместе с тряпьём. В моё время дерево варили под давлением, в закрытых котлах, а выйдет ли в открытом, предстояло пробовать. Волокно из опилок короткое, лист без тряпья рвётся, так что дерево шло добавкой, и только. Дальше чан, в чане жидкая масса, и черпальная форма с медной сеткой, которую опускают в чан и поднимают ровно, чтобы вода стекла, а волокно легло листом. Лист перекладывают на сукно, стопу отжимают под винтовым прессом, листы вешают сушить на верёвки. Потом проклейка животным клеем или крахмалом, чтобы чернила не расползались, и лощение гладким камнем. Всё это я мог нарисовать на доске за один вечер.