Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 15

Нурбану пришла, когда женщины заканчивали. Наклонилась, потянула носом.

— Так намного лучше, — произнесла она. На что я ничего не ответил.

Потом принесли одежду. Рубаха, штаны, халат. Всё чистое, простое, и плевать, что с чужого плеча. Меня одели, и вот тут мне стало легче по-настоящему. Чистая ткань на чистой коже.

Хаким пришёл последним.

Он сел рядом, взял моё запястье. Потом откинул рубаху и осмотрел спину, потом бок, бедро. Над ожогами он подержал ладонь, не касаясь, проверяя жар. Нажал пальцем на стопу и посмотрел, как уходит белое пятно.

Потом что-то сказал Нурбану.

— Он говорит, будешь жить, — перевела она. — Позже тебя обмажут жиром и мазями.

Я кивнул.

Когда он ушёл, я осмотрел себя сам.

На виске была шишка и содрана кожа, при повороте головы гудело. Кто-то меня хорошо приложил.

— Касим, — сказала Нурбану, увидев, что я трогаю висок. — Ногой, при всех. Салих рассказывал, и мы думали, что этим ударом он убил тебя.

Я кивнул, помечая в памяти, множащийся должок за Касимом.

Руки поднимались до уровня груди, дальше тянуло и отдавало в шею. Хрящевые капсулы срастались, но медленно, и недели две я не смогу поднять ничего тяжелее ложки. Рана над лопаткой закрылась.

На спине рубцы стянуло сухой коркой.

На боку пузыри от ожогов вскрылись. Первый, тот, что был с орех, стал розовой ямкой, и по краям её уже наросла тонкая новая кожа. Второй меньше. Жира вокруг больше не было, только чистая тряпка.

На стопах спал отёк примерно наполовину. Пальцы шевелились, но ходить я ещё не мог. Однако, думаю, через день-два смогу встать. Если кто-нибудь будет держать.

— «Бубенчики на месте», — с облегчением улыбнулся я. Проверил я это, если честно, сразу как более-менее пришёл в себя.

В тот же день мы тронулись дальше, и я увидел степь.

Она была зелёная. Бурая, по которой меня везли к Хаджи-Тархану, осталась где-то позади, а эта зеленела до горизонта. Трава была повсюду: цвели тюльпаны, красные и жёлтые, целыми полянами, и синие ирисы по низинам. Днём было тепло, как у нас в мае. Я лежал в повозке на кошмах, укрытый до пояса, и грелся на солнце.

Ночью было холодно. К утру на траве лежал иней, и когда мы трогались повозку затягивали войлоком. Пару раз нас настигал ливень — за четверть часа промачивал до нитки и уходил.

Река шла рядом. Итиль поднялся, вода стояла в протоках, в балках, в каждой низине. Между ними лежали солончаки: белые пятна с коркой, и под коркой была грязь.

В этой грязи повозка застревала.

Первый раз на второй день, как я очнулся. Лошадь тянула, колёса ушли по ступицу, и всё. Урак крикнул, и к повозке пошли все мужчины. Человек двадцать взялись за борта и за колёса, кто-то подложил ветки, и на счёт вытолкнули. Я лежал и смотрел на их спины. Больше ничего я делать не мог.

Потом застревали ещё трижды.

Нурбану ехала рядом. Сидела в повозке, спиной к борту, и правила попеременно с Салихом и Керисой лошадью. Она поила меня, кормила, меняла тряпки на боку. Мы говорили, когда мог, а мог я с каждым днём дольше.

— Кто эти люди? — спросил я на второй день.

— Наши.

— Чьи?

Она подумала.

— Хана Сеид-Махмуда. — Она посмотрела на всадников впереди. — Те, кто не пожелал служить Касиму. Отцеубийце.

Впереди ехал широкий человек в кольчуге. Его я видел вчера у костра, когда меня несли в шатёр.

— Кто он?

— Урак. Юзбаши личной стражи хана. Сотник. С ним тридцать нукеров, все из стражи. Ночью, когда резали, он вывел их из дворца через конюшни. Кто не успел уйти, тех Касим казнил утром.

— А остальные?

— Хаким. Семь женщин. Кериса. Салих. Слуги, конюхи. Всего нас пятьдесят.

— И все знают, кого везут?

— Все.

— И никто не сбежал к Касиму сказать?

Она посмотрела на меня так, будто я спросил глупость.

— Их бы закопали рядом с тобой.

Она позвала Урака вечером, на стоянке.

Он подошёл к повозке, снял шлем и поклонился. Не в пояс, но так, как кланяются старшему по чину. Он что-то сказал.

— Он рад, что ты жив, — перевела Нурбану. — Он говорит, что хан хотел говорить с тобой о мире и не успел.

— Он спас меня. Передай, что это я запомню.

Она перевела. Урак наклонил голову и ушёл к костру.

Кериса приносила еду. Салих всегда оказывался где-то рядом, чинил упряжь, поил лошадь и, когда Кериса уходила, уходил и он.

На третий день, когда повозку снова вытаскивали из грязи, я спросил у Нурбану, кем они видят себя на Руси.

Она долго не отвечала.

— Я не знаю, — сказала она. — Я толмачка. Знаю татарский, персидский, русский, немного греческий. Мне найдётся дело. Женщины… — она пожала плечами. — Женщины, надеюсь, найдут мужей. Не старухи ещё. Хаким будет лечить, ему всё равно кого.

— А Урак?

— Спроси его сам.

Вечером она позвала его снова.

Он сел на землю у повозки, положил шлем на колени. Нурбану переводила, а он говорил, глядя мне в лицо.

— Урак говорит: он воин. Его отец был воин и дед. Он служил хану, хан был для него как отец, и хана убил сын. Он не будет служить сыну. Но и без службы он не может. Воин без службы — это разбойник.

— Что он хочет?

Урак говорил долго. Нурбану слушала, потом сказала.

— Он слышал, что у тебя есть татарин, который водит твою конницу. Кара-Булат. Урак хочет служить ему. Ему, не тебе.

— Почему не мне?

Она перевела. Урак ответил, и она передала, как было.

— Если он пойдёт под уруса, его люди скажут, что он продался. Нукеры пойдут за ним, потому что им некуда идти, но будут думать, что их сотник стал слугой у неверного. Если он пойдёт под татарина, который сам служит тебе, то это служба. Татарин служит татарину. Так делали всегда. В этом нет позора ни ему, ни тем, кто пошёл за ним.

Я лежал и думал.

Тридцать нукеров из ханской стражи. Обученные, конные, при оружии. Кара-Булат возьмёт их с руками.

— Я поговорю с Кара-Булатом, — сказал я. — Обещаю.

Нурбану перевела. Урак прижал ладонь к груди и поклонился. На этот раз ниже, чем в первый. Потом ушёл к своим.

— Ты ему поверил? — спросила Нурбану.

— А ты?

— Я знаю его двенадцать лет. Он ни разу не соврал хану. Даже когда за правду можно было лишиться головы.

— Тогда и я поверил.

Она кивнула и поправила на мне кошму, которая сползла с плеча.

— А кем себя видишь ты? — спросил я.

Нурбану чуть повела углом рта, как тогда, в яме.

— Я уже сказала. Ты заберёшь меня к себе.

И больше ничего не добавила. Было видно, что эту тему она обсуждать не хочет.

К полудню Урак поднял руку, и все остановились.

Он смотрел на восток. Я повернул голову. Далеко, у самого края степи, стоял дым.

— Кочевье, — сказала Нурбану. — Чьё, не знаю.

Урак сказал два слова. Трое нукеров отделились и пошли рысью вперёд, а остальные взяли левее, к реке, подальше от дыма.

Глава 6

Одно слово, потом ещё два. Нукеры выстроились, похватав оружие. Мы не стали приближаться к кочевью, и Урак выбрал место у воды, кони паслись у склона. К вечеру обещал быть ливень. Я лежал на телеге на боку, потому что на спине всё ещё не мог. Нурбану, сидевшая у моих ног, обернулась, послушала и тихо произнесла.

— Пятеро всадников… идут к нам.

— Чьи?

— Что за глупый вопрос, — проворчала она. — Мне-то откуда знать? — она уже начала подниматься. — Лежи здесь.

Дальше всё сделали быстро. Кериса принесла из женской повозки длинное тёмное покрывало, и меня закутали в него с головой, как кутают старуху. На лицо легла чадра. Двое нукеров сняли меня с телеги, перенесли за неё, на кошму, и посадили спиной к колесу. Нурбану села рядом, вплотную, и поправила на мне край, чтобы не торчала борода.